Две души Арчи Кремера

Перелет к крейсеру «Адмирал Коэн» был незапоминающимся, будничным каким-то. До крейсера пассажиров доставляли на шлюпке полувоенного образца, что значит минимум удобств при кажущемся максимуме эффективности, Арчи развлекался, примеряя самое разное вооружение на внутренних и внешних ее стенах – до чего хорошо иметь постоянный доступ к очень мощному компьютеру. Пристыковка была какой-то жесткой, то ли за пилота был стажер, то ли виной был полувоенный стиль шлюпки, то ли еще какая дрянь, пришлось, иными словами, поволноваться. Но у Арчи уже был опыт – на Луне и не на таких агрегатах летали, перелетали с нее на искусственные спутники в таких коробках, что он только диву давался, как они стартовые и конечные перегрузки выдерживают, а ребята-пассажиры только смеялись, да свистели-улюлюкали пилоту – одному из них, по сути, и обходилось. Но это там. Здесь же шлюпка была полна гражданских лиц, которые только и прошли, что недельную подготовку в кабине-симуляторе, а опыта реальных интрагалактических путешествий у них как раз не было, что и сказывалось: сначала все прилипли к иллюминаторам, хорошо те были непрозрачными, затем, когда шлюпка сначала глухо стукнулась о шлюзы, затем отчего-то начала вибрировать, в салоне установилась такая нервная тишина, что Арчи практически физически ощутил электрические разряды от их напряжения, волнами пробегавшие по коже. Но все закончилось относительно благополучно и достаточно быстро; в сравнении с теми же симуляциями – так и вообще молниеносно и без инцидентов. Для новичков, впрочем, нашлось изрядно поводов поволноваться, то корпус недобро вибрировал, то был отчетливо (и поэтому пугающе) слышен рев двигателя – это в космосе, где вроде как нет воздуха и не в чем распространяться звуковым волнам. То из пилотского отсека вынырнул один в форме и метнулся в хвост; хорошо без паники обошлось. После часа и пятидесяти с чем-то неприятных минут в челноке, после перемещения через все шлюзы, проходы, размещения в каютах, обязательного знакомства с правилами поведения на борту начался собственно полет. На Марс. Сказать бы, что в этом было нечто особенное – так Арчи предпочел бы поосторожничать. Марс был достаточно хорошо освоен, ни в коем случае не полностью терраформирован, как в многочисленных фантастических романах, но площадями для жизни, даже не так – объемами для жизни обладал внушительными. Там можно было жить достаточно комфортно; более того, кое-какие признаки роскоши наличествовали. С этой точки зрения казармы на Луне были куда более спартанскими, а глубинные испытательные, технические и электростанции, которые потихоньку возводились на океанском дне, так и вообще больше походили на капсулы. Наверное, самым романтическим в представлении о Марсе было то, насколько далеко он расположен – не более того. Это как первоклашке первый раз в своей жизни из пригорода дотопать до школы в административном районе. Расстояния – километра полтора, не больше, но впервые – одиссея – проверка на целеустремленность – что там еще, и соответственно – впечатлений! Так и Арчи: ему было любопытно, но не более. Быт представлялся знакомым, пусть приходилось делать скидку на незнакомое общество и наверняка зародившуюся там новую культуру. Его положение тоже не должно было отличаться от всех предыдущих. Обязанности – не неожиданными. Разве что – невероятно далекая планета, которая вынужденно обеспечивает себя сама в условиях исключительно скудных ресурсов: там нужно все, а рассчитывать можно только на себя. Даже с учетом колоссального скачка в развитии межпланетных путешествий, благодаря которому стало рентабельным гонять «Адмирала Коэна», а до этого еще одну жестянку чуть меньших размеров, на Марс и обратно – и с точки зрения хронологической, и материальной, каждые два месяца его не пошлешь, и все, чего не хватает, не привезешь с платформ в Северном Ледовитом океане, с фабрик в Азии или Южной Африке; на Марсе приходилось рассчитывать только на себя и только в следующую очередь на грузовой отсек «Адмирала Коэна», а это накладывало определенный отпечаток на психологию марсиан. Аскетические условия жизни на Марсе в принципе не были для Арчи чем-то неожиданным – он раз за разом попадал в такие лагеря, в которых скудость быта только и была возможна; куда сложней было справиться с беспокойством по поводу очередной новой психологии. Крутись как хочешь, пусть Аронидес позволял своим советникам и вообще самым крутым погонам с юношеской горячностью обсуждать возможность применения комбинированных биокибернетических организмов вне земных и околоземных пространств, читай таких, как Арчи, то ли сильно развитых искинов, то ли сильно усовершенствованных людей, читай там, далеко, докуда на самых мощных кораблях лететь месяцами, но даже самый отчаянный консерватор не мог отрицать, что обустройство человека в радикально новых условиях влечет за собой не только изменение этих условий, но и изменение самого человека. Одно дело быть космодесантником на Луне, летать на вахты к Венере – и совсем другое город на Марсе. От Луны до Земли практически рукой подать, скучнейшее, рутиннейшее путешествие, голубая планета возбуждает, вызывает священный трепет в сердце и комок в горле первые два-три раза, а затем это превращается в работу. Ну родная планета, ну далеко. Выйдем, задерем голову, прищуримся, посмотрим вверх – увидим. Понадобится – прокатимся на другую сторону Луны и тогда все равно увидим. Ну Венера, ну далеко, ну жарко, странные пейзажи, особые условия работы – но после этого все равно домой, на Землю. Работники на таких станциях были особым народом, квалификации настолько высокой и многогранной, что мало какие частные корпорации осмеливались предлагать отставным из них работу: потому что натаскивали таких специалистов не по одному году, дрессировали жесточайшим образом, и платить им нужно было бы соответственно. Не дураки же были те, кто просчитывал эти полеты, им нужны были универсальные специалисты – так можно сэкономить на человеческом ресурсе, что значило экономию не только финансовую, но и воздуха, воды, провизии, не в последнюю очередь аппаратуры, офигенную экономию объемов и веса, что опять же значило возможность впихнуть в корабль чуть больше, иными словами, универсальность была тем еще ресурсом, формировавшим и характер; осознание своей уникальности меняло личность, бесконечные перелеты в относительно полной изоляции и в условиях крайне ограниченного пространства меняли ее все больше, но человек-то все равно возвращался на Землю. Ладно, пусть он пропитался романтикой этих странствий и ему на родной планете или даже рядом с ней становилось слишком тесно, сила тяжести была слишком большой, воздух неочищенным, вкус воды никогда заранее не предскажешь – то, что народ гордо называл «естественным», а люди вокруг были, как бы помягче выразиться, недотепами, не познавшими прелестей ЧП в нескольких миллионах километров от родной планеты, практически посередине бездны – над, под, впереди, позади и по бокам от нее; но им было куда возвращаться, их ждали, их встречали, и в том, чтобы высокомерно поглядывать на простых смертных, тоже было определенное удовлетворение, вознаграждение, компенсация. А эта долбаная марсианская община все больше становилась штучкой в себе. В нее влиться – непросто, стать простым обывателем в городе – не получится, бездельников оттуда запросто выкидывали обратно на Землю, и в ней все отчетливей выделялись свои лидеры, свои мотивы, своя политика, чего уж. Пока они были почти полностью зависимы от терранской поддержки. Всё высокотехнологичное, а вместе с технологиями и люди на сто процентов поступали на Марс с Земли. Чтобы марсиане что-то могли противопоставить, чтобы оказалось возможным относительно автохтонное существование, необходимо, чтобы населения на Марсе было хотя бы несколько миллионов – в ближайшие восемьдесят-сто лет недостижимая задача. Но и у них тоже были свои рычаги воздействия на Землю. Марсиане, лихое племя, жаждали подобраться к астероидному поясу – что, по большому счету, было мечтой местных, терранских лидеров, что, если на то пошло, было чуть ли не основополагающей задачей коммуны на Марсе. Они уже начали пробные вылеты и даже сумели притаранить первый астероид на тонну с небольшим, ох и ликовал народ. И модус разговоров начал меняться. Не «пожалуйста, не могли бы вы выделить нам то и то, оно не просто необходимое, оно очень необходимое, вы же не оставите в крайней нужде своих братьев и сестер», а «хотите поиметь того и того – мы не против, но и с вас то и то». Этот азартный народ уже понимал важность максимальной интеграции человека и технологии. Собственно, на своей шкуре испытывал каждый день. На улицу выйти – только в скафандре, обеспечивавшем защиту от жуткого холода и куда более страшной радиации, жилье строить – так чтобы света хватало, чтобы воздух был правильным, но и опять же эта защита от солнечной радиации, ураганов, которые на Марсе были, несмотря на совсем редкую атмосферу, и были такими, что мощные воздушные потоки в стратосфере по сравнению с ними – просто легкий бриз; теплицу обеспечить – так воздухом ее накачать чего-то стоит, а почву сформировать – так и вообще задача из сложных, и дело даже не в том, чтобы напитать водой безупречно сухой песок – его хватало, воды на Марсе по большому счету тоже, но и ее нужно добывать со всевозможными ухищрениями, а бактерий не было совершенно, а без них фокуса с урожаем не получалось, а потом еще все сохранить-переработать... иными словами, общество на красной планете изначально зарождалось как технократическое, и проще оно не становилось. Соответственно и отношение к технологиям было этаким – утилитарным. Без них никуда, следовательно они должны быть максимально эффективными при минимуме затрат. По идее, Арчи 1.1 должен был запросто вписаться в такую цивилизацию. В конце концов, что он по сути представляет собой, как не торжество технологий. И: не для того ли затевался этот проект, чтобы на передовой стояли вот такие молодчики? Аронидес, подписав приказ о трехлетней командировке Арчи Кремера на Марс, не стал противиться и небольшому празднику по этому поводу. Сплочает дух, усиляет единомыслие, бла-бла, психологи опять же рекомендуют; кроме того, это была отличная возможность поговорить с Арчи в неформальной обстановке. На кой ему это было нужно – так проект же из невероятных, тех, что определяют будущее – и глуп бы он был, если бы в угоду прагматизму отказался от таких высоких слов, потому что они были истинными, черт побери, Ромуальдсен затеял эту эпопею, не представляя, насколько выгодной она окажется в долгосрочной – и мегадолгосрочной перспективе; крутись как хочешь, а Арчи Кремеру и научно-исследовательский центр, и многие из приближенных Аронидеса обязаны немалыми достижениями. Достаточно обвести взглядом ближайшее окружение и припомнить: тот нажился на научном лобби, тот сделал себе имя в какой-то синергетической дисциплине, основанной на принципах, которые разработаны в проекте «Арчи 1.1», тот успешно применяет кое-какие инсайты, совершенно побочные замечания, которых полно в отчетах Арчи Кремера и которым сам Арчи не придавал никакого значения – для него они были совершенно естественны; у того тесть по его наводке лет десять назад выкупил контору «Рога и копыта», быстрехонько приобрел пару патентов, которые тогда казались совсем ниочемными, а теперь ворочает миллионами. Теперь пришла пора иным наживаться на одиссее Арчи, в первую очередь тем, кто следил за дальними галактическими перелетами, тем, кто мечтал об освоении и заселении – почему нет – лун Юпитера. Для этого не мешало бы узнать, насколько вынослив этот киберчеловек – Арчи 1.1 – в таких перелетах и таких условиях, считай в полной изоляции. Арчи Кремер изменился. Или Аронидес постарел, кто его знает. Но нынче Арчи был куда менее напряжен, хотя общество, собравшееся, чтобы помахать вслед герою кружевным платочком, было зубастым – просто бассейн с акулами. Прошлый-то раз помещение было битком набито людьми, которые знали малыша Арчи бесконечно долго, любили и ценили, и за ними можно было спрятаться, а Арчи был напряжен до судороги. Сейчас же он вел себя совершенно спокойно. Был безупречно вежлив, отвечал с уставным почтением, требуемыми паузами и темпом речи – и был полностью безразличен ко всему происходящему. Неизвестно, воспринимали ли другие члены генштаба изменения в Арчи так остро, или Аронидес был настроен на такой сентиментальный лад, но он не мог не одобрять выдержку Арчи – и при этом ощущал опасливый холодок, осторожно пробегавший по коже. Мальчишка вел себя почтительно – это да. А был ли он почтительным на самом деле, оставалось загадкой. Особенно с учетом некоторых изменений. Например, саботажа Арта – он, оказывается, все решения согласовывал с Арчи, использовать его помимо ведения хозяина оказывалось невозможным, даже для невинных заданий вроде контроля и анализа местности. Более того, очень ловким образом Арт оказался переподчиненным – он был удален из иерархии «центр/контролирующий орган – Арчи – Арт» и полностью подчинился Арчи и только ему. Как парню удалось такое провернуть, со стопроцентной надежностью узнать не получилось. Аналитики считали, что бить тревогу совершенно бессмысленно, Пифий Манелиа, чертов мозговед, был в этом абсолютно уверен: у обоих субъектов – Арчи и Арта – очень хорошо развита этическая сфера, патологий личности не наблюдается, Арчи Кремер лоялен центру, и даже лучше, что его лояльность реализуется осознанно и самостоятельно. Конечно, мысль о том, что такой объект отныне автономен, вызывала некоторую настороженность, с другой стороны, спасибо тому же Манелиа, последовательно показавшему, насколько рационален Арчи Кремер, насколько он не способен на бунт, насколько неамбициозен и не стремится к гипервласти или чему там еще; и тот же Манелиа, мозговед чертов, показывал, что Арт как созданный в полном соответствии со внесознательными, но действующими по четко установленным правилам алгоритмами артефакт окажется тем самым барьером на пути Арчи, если тому взбредет в голову совершить нечто противоправное – потенциально смертоносное – безрассудное. Зоннберг и Манелиа настаивали, что это естественный этап роста, необходимый атрибут взросления – потребность в автономии, необходимость быть способным и управомоченным самостоятельно принимать решения; ряд советников заявлял, что это дерзость. Аронидес считал это тем самым бунтом, но держал свое мнение при себе, предпочитая делать вид, что его устраивает статускво. Впрочем, дело сделано, с момента, когда аналитики открыто и однозначно признали, что больше не способны контролировать Арта, прошло что-то около четырех месяцев, а сколько времени до этого аналитические записки были полны опасениями, что именно захват власти и готовится, – так и годы, наверное; прошедшее время позволило убедиться, что Арчи Кремер верен генштабу и вообще ведет себя безупречно, так что можно быть спокойным. Аронидеса занимала сугубо метафизическая вещь: насколько безгранично его безразличие? Арчи Кремер был фантастически спокоен в любых ситуациях. На той же Луне случались неприятности. Однажды переходный шлюз разгерметизировало, давление за пять секунд упало до 0,01 бар, а в нем было два человека и Арчи. Он оставался совершенно спокоен. Наблюдатели запросили биометрические данные, читай перспективу нейроактивности, сообщающей умеющему читать очень, очень много о состоянии исследуемого, а особо умным даже намекать на его мысли, – и убедились в этом. Перевернулся вездеход, соответственно спутникам не удалось избежать травм, а это все-таки очень стрессовая ситуация, – и снова энцефалограмма показывает: ритмы практически не меняются. Шпионы, которых тихой сапой послал за Арчи Тамм, возвращались с пустыми руками: мальчишка не совершает никаких сомнительных делишек, потому что он вообще ничего не совершает, даже попытки завязать с ним интрижку рассыпались в прах – Арчи был равнодушен. Вот сейчас, вынося атаку двух адмиралов, контрадмирала и высокопоставленного сотрудника контрразведки, чьего общества остерегался даже Аронидес, Арчи Кремер оставался абсолютно невозмутимым – ни жеста, ни движения бровей, ни нервной интонации, что свидетельствовали бы о неуверенности, робости, злости, чем угодно – ничего. Совершенно. Вот сейчас, когда его обхаживала очень привлекательная женщина – полковник инженерных войск, женщина выдающегося ума и офигительной внешности, алчная до новых развлечений, которая с огромнейшей радостью обеспечила бы Арчи сорок восемь часов увлекательных эротических приключений, в обществе которой сам Аронидес начинал загораться плотскими желаниями – Арчи был невозмутим. Ох и разозлилась Талаева, не будь Арчи тем самым «1.1» (неприкасаемым, особенным, находящимся вне любых координат ценности, самым значимым научным проектом военной науки), она бы устроила ему террор. Неужели его не тронула такая открытая и недвусмысленная атака с ее стороны? Вот сейчас, когда Аронидес лично предлагал ему выпить кофе у него в кабинете – Арчи нисколько не изменился, все так же вежливо, дружелюбно, безэмоционально принял предложение. Выслушал целых две похвалы, затем сухие напутствия, пообещал и дальше служить союзу и армии, откланялся, только когда Аронидес его отпустил, оставил его одного в кабинете, смотревшего на дверь, вздернув бровь, одобрительно улыбаясь, философствуя. Арчи Кремер стоически перенес очередной прием, на котором ему пришлось исполнять роль дива дивного, немного понедоумевал, за каким лешим Аронидес снова утянул его в укромный уголок, если за все время беседы ни разу не сорвался на назидательный, или раздраженный, или недовольный тон. Аронидес был неожиданно любезен, говорил, что рад и горд успехами Арчи, считает, что тоже привнес в них свою лепту, и очень доволен, что Арчи сможет дальше развиваться, постигать себя и глубины своих возможностей. Иными словами, уединение двух людей, которым нечего сказать друг другу и которые даже общество друг друга не находят ни приятным, ни интересным. Одно было ясно: проект финансируется в полной мере и дальше в течение обозримого будущего, он является одним из важнейших в ряду других, не менее важных, и это не только значило, что к услугам Арчи лучшие технологии и техники, но и то, что он и дальше будет находиться в распоряжении этих бессердечных сволочей из науки. Сомнительное удовольствие быть суперчеловеком – больше похоже на диковинного зверя в стеклянном кубе, поставленного посреди центральной площади на всеобщее обозрение. Так что несмотря на сомнительное удовольствие провести три года на Марсе (и кстати, вредненькое коварство бюрократии – ни в одном документе не определялось, три каких года предстояло провести там – земных или марсианских), в этой командировке было нечто завлекательное – вдали от тех, кто изучает, и вдали от тех, кто выдает разрешения на такое изучение. После шлюпки крейсер «Адмирал Коэн» проводил неизгладимое впечатление – больше похож на искусственный спутник, чем на межпланетный крейсер. Форма-то в космосе не то чтобы принципиальна, необходимости заботиться об аэродинамике нет никакой, там другие враги, и от них тоже нужно уметь уворачиваться; в любом случае – это огромнейшее сооружение, больше город, чем корабль, надежное невероятно, напичканное технологиями по самое «не балуйся». Арчи уже в первом коридоре увидел немало любопытного, о чем слышал-читал, но не видел в быту. А тут вот оно – особо легкие и прочные материалы, остающиеся при этом жесткими; особо обработанная поверхность, способная сбрасывать статическое электричество, которое в любом случае накапливается, в специальные ловушки; удивительные системы наблюдения, изучая которые, Арт затаился в растерянности. Материалы, которыми облицован корпус, точно также способные преобразовывать в полезную энергию не только солнечный свет, но и радиацию, системы внешнего оповещения – метеоритов все-таки хватает, а еще космического мусора прибавлялось, как бы ни требовали власти, чтобы ничего не выбрасывалось в космос. Кстати о мусоре – системы очистки воздуха и воды тоже были на «Адмирале Коэне» передовыми. Воздух был свежим, вода безупречно чистой и даже обладавшей вкусом – после дистилляции она насыщалась полезными веществами, чтобы приблизить вкус и состав к природному: еще одна прогрессивная технология, хранившаяся, как и ожидалось, в строжайшей тайне во избежание всяких диверсий. Иными словами, Арчи был рад, что оказался на крейсере; ему было любопытно практически все, что он видел. О том, что его ждет, когда «Адмирал Коэн» прибудет в место назначения, он не задумывался, а наслаждался тайм-аутом. Затем был традиционный торжественный ужин капитана. Эпиньи-Дюрсак – вот же имя, подходящее павлину, а носит его тощая утка, даже не селезень, а так, нечто невразумительное. Водил крейсер пару дюжин лет; столь длительное пребывание в космосе не сказалось на его самочувствии, судя по внешнему виду – либо жалование и бонусы у него были такими, что их хватало на новейшие оздоровительные терапии. Даже внешности он был непримечательной, хотя должность все-таки вынуждала думать, что он не так прост. Последнее, кстати, было очевидно. Он словно из воздуха вобрал информацию о любопытном пассажире, который путешествует по документам, выданным не кем-то там, а очень хитрым отделом генштаба. И билет у него был оплачен тем же отделом. И о размещении Артура Кремера хлопотали не самые простые чиновники все оттуда же. Поэтому капитан Эпиньи-Дюрсак счел более чем объяснимым пригласить Артура Кремера на куда более престижный второй ужин капитана, на который званы были только избранные. На осторожные расспросы главного стюарда капитан Эпиньи-Дюрсак пояснил: – Ему покровительствуют Аронидес, Тамм и Бенскоттер. Кстати, именно люди Тамма готовили поездку Кремера. И... – он помедлил. – Финлейд вчера интересовался, как обустроился этот, хм, курсант. Главному стюарду было положено знать очень много о закулисных играх многих ведомств. И его прямой обязанностью было поддерживать близкое знакомство с Финлейдом – личным помощником Аронидеса. Об этих двоих в генштабе немало анекдотов ходило. Очень тихим шепотом и в очень тесном кругу рассказываемых, разумеется, чтобы не поставить под сомнение репутацию их обоих. Аронидес таскал Финлейда за собой все то время, которое делал карьеру, преданность последнего первому была фантастической, почти невероятной. Благодарность первого второму была очевидна, пусть и не бросалась в глаза. Финлейд знал все о делах и интересах Аронидеса и даже немного больше. Аронидес доверял ему самые щекотливые дела, каковых у него естественным образом заводилось тем больше, чем выше он продвигался по служебной лестнице. Кое-кто пытался позлословить на тему противоестественной и, эвфемистически выражаясь, эротической привязанности этих двоих друг к другу, но Финлейд был вдов семь лет и был удовлетворен этим состоянием, а до этого исключительно верен своей супруге, а Аронидес после брака, длившегося двадцать семь лет, давно умершего, закончившегося очень дружелюбным разводом, неожиданно приблизил к себе одного такого, юного, ловкого, шельмоватого и после четырех с небольшим лет все еще благоговейно затаивавшего дыхание, когда Аронидес подходил к нему; и сам Аронидес – не помолодел, но казался более юным, что ли. Поэтому слухи пожирали себя, самые отчаянные остерегались выставлять себя на посмешище, а Финлейд исправно доносил до Аронидеса сплетни или основания для них. И если он интересуется как бы простым курсантом, это что-то да значит. Впрочем, главный стюард осторожно довел до Эпиньи-Дюрсака свое намерение посадить этого загадочного курсанта за столом не рядом, а через три человека от капитана – не стоит слишком явно подчеркивать свое внимание к молодому гостю. Три человека – достаточное расстояние, в меру почтительное, позволяющее держать объект внимания в пределах досягаемости, не совсем очевидное и не совсем скрытое для окружающих. Неплохо. По большому счету, с куда большим удовольствием Арчи провел бы это время в своей каюте. Пока корабль находился в зоне прямого контакта с Землей. Сигнал задерживался на секунды, доступ к сети был полноценным, и это было куда интересней и важней, чем сомнительное удовольствие неподвижно сидеть в парадном мундире в компании других мумий в парадных мундирах за устрашающе тщательно отдекорированным столом и бездарно просирать время – иных слов Арчи не находил. Он, конечно, обладал замечательными возможностями выпадать из реальности и уютно обустраиваться в своей виртуальности: и возможностей, памяти Арта хватало на бесконечное множество информации, которую и за триста жизней не охватить, но Арчи предпочитал и это делать в своем логове. Но иерархия, чтоб ее, субординация. Капитан Эпиньи-Дюрсак был безупречно вежлив и осторожно-любопытен. Он аккуратно выведывал у Арчи, насколько близко тот знаком с тем из генштаба, и с тем, и с тем. То ли именами хвастался, то ли действительно просчитывал возможности отвоевать себе еще один канал связи с вышестоящими. Он-то, конечно, был на своем месте на «Адмирале Коэне», его устраивала его карьера, положение, отношение общества – самых разных его слоев, но кто его знает, не появится ли или даже не появился ли один помоложе да посноровистей, метящий на его место. Страховки ради, осторожности для еще один хороший знакомый из таких вот, неприметных, но влиятельных, и при этом не до конца осознающих свое влияние, не помешает. Арчи был безупречно любезен, но избегал смотреть на него, отвечал малосложно и не скрывал, что находит данное времяпровождение некоторым образом тоскливым. Наверное, глупо было надеяться, что Эпиньи-Дюрсак оставит свои попытки приручить мальца. Арчи был почти уверен, что получит еще не одно приглашение на ужин с капитаном: впереди какой-то средненький государственный праздник, затем традиционный бал именинника, еще какая-то фигня. Главный стюард, вручавший приглашение на первый ужин, дал понять, что обязательно поспеют другие. Арчи стоически улыбнулся – все, что ему оставалось, коль скоро избавиться от этого удовольствия было невозможно. Впрочем, это вечерами. А дни были в полном распоряжении Арчи. Он и изучал корабль, развлекался с Артом, дальше изучал корабль, смотрел на звезды, копался в себе. Пытался понять, действительно ли чем дальше от Земли, тем больше натягиваются какие-то неведомые, незаметные струны в его душе и готовятся лопнуть, когда будет преодолен какой-то непонятный рубеж, – или эти струны связывают его с Землей. Но для того, чтобы склониться на какую-то из этих сторон, чего-то не хватало. Наверное, времени: возможности оглянуться назад, месяца этак на два, а лучше двадцать два, и задуматься еще раз, хорошо ли было то решение, правильным ли было то ощущение, верным ли то настроение. А иногда Арчи уединялся где-нибудь, в одном из залов, в закутке, смотрел сквозь панорамное окно – и ни о чем не думал. Странное состояние. Арт тоже приглушал контакт с внешним миром, развлекал его тишиной, но не той, из ганцфельд-эксперимента Пифия, когда Арчи вообще ничего не слышал, кроме бездны, а иной, любопытной, что ли. Внимательной, искрящейся. Он и со зрением развлекался; Арчи пытался объяснить ему, как мог видеть окружающий мир – мог бы, если быть точней: в свое время и в своем теле к пятнадцати годам он и не представлял, что значит хорошо видеть, и готовился ослепнуть, в общем-то, но кое-что он мог рассказать о том, как человек видит. И Арт осторожно менял объемность – насыщенность – палитру – спектр – еще что-нибудь в картинке окружающего мира, стараясь подстроиться под настроение Арчи. Тот не возражал, давал советы, хотя, наверное, должен был раздраженно одернуть Арта за самоуправство. Как-то незаметно задержки в общении с Землей увеличивались, наконец дежурный связист сообщил, что связь с ней становится пунктирной; Арчи поначалу терялся – как он может существовать вне сети, затем удивлялся – может. У него появилось любимое место – в третьем зале, на решетке перед панорамным окном, в одной из ячеек, в системе координат корабля считавшейся верхней правой, а космосу не все ли равно. Траектория корабля представляла собой дугу – в идеале корабль направлялся радиально, предпочтительно по прямой, но из-за корректировок курс немного менялся, изгибался, и было видно не только незнакомые звезды, ослепительно яркие на бархатистом черном фоне, но и почти незнакомое Солнце. И это ощущение, что ты совершенно беспомощен, что малейшая ошибка экипажа неминуемо приведет к гибели их всех, что они нигде, и само понимание этого «нигде», становившееся все более острым, выпуклым, живым – оно вдохновляло Арчи на самые странные рассуждения, картинки, которыми он пытался делиться с Артом. И самое смешное – лажал со страшной силой. Он не умел формировать изображения, и это было забавно, неприятно, обидно, подстегивало на то, чтобы учиться, чтобы хотя бы с Артом поделиться своими фантазиями. Земля все отдалялась, до Марса было по-прежнему бесконечно далеко, оба этих пункта существовали как-то потенциально. А вместе с ними и люди – те, которых Арчи уже знал, те, с которыми ему только предстояло познакомиться – оставались – становились тенями без лиц, миражами с неясными контурами и почти полностью отсутствующими личностями. Их не существовало пока еще, они ничего не значили и ничего не решали. Арчи проводил время, развлекая себя совершенно ненужными вещами. Ему казалось, по крайней мере, что это дурь и никому не пригодится. Те же изображения, которыми он обменивался с Артом, упрямые попытки Арчи представить себе что-то такое, узнаваемое, чтобы и Арт смог увидеть, а все не получалось. Арчи привык, что Арт с полтыка угадывает, что от него требуется, привык и к тому, что он сам способен достаточно внятно представлять – что-нибудь, что нужно; а с картинками не получалось. Когда Арт воспроизводил то, что, по его мнению, Арчи транслировал ему, на выходе получался психоделический набор пятен, от которого с самым спокойным человеком мог бы случитьсчя эпилептический припадок, хотя Арчи представлял себе нечто вполне определенное и даже красивое. Виновата ли была бесцельность занятия, изолированность задания, проблематичность установки связей с уже освоенными знаниями, условность этих связей, но Арт не понимал, чего Арчи хочет от него. Когда он объяснял Арту мыслеобразами, считай чем-то средним между концептом, действием, ощущением – и словом, даже скорей фразой, тот был боевит и энергичен. А когда из фразы извлекалось все, кроме концепта и его визуальной оболочки, Арт не понимал Арчи. Хотя казалось бы: чего сложного. Даже несмотря на такие несолидные занятия, у Арчи было дофига времени. Корабль следовал непонятно кем введенной традиции, и на нем соблюдались суточные ритмы – до условной половины пути земные, затем после небольшого адаптационного периода марсианские – те же сутки в двадцать четыре часа, но плюс сорок без малого минут. Последнее, наверное, имело смысл только на околомарсианской орбите – синхронизация хронологических систем, все дела, но это была незначительная, ничего не стоящая любезность по отношению к марсианам, которая призвана была говорить: вы не изгои, вы – это мы. Забавным образом именно марсианские сутки точнее соответствовали естественному биоритму человека, и над объяснением этого ломали голову многие и многие, мистики и охотники до сенсаций в том числе; вразумительного объяснения не находилось, исследователи по-прежнему выцыганивали под задачу средства и у государства, и у частных лиц, хотя никому не приходило в голову поинтересоваться у самих марсиан: а как у них дело обстоит с циркадными ритмами. Арчи отчего-то нравилось сидеть в каком-нибудь укромном месте и следить за тем, как тускнеет освещение, вглядываться в потемневшие помещения, изучать их – чем не закат, чем не романтика. Благодаря уйме свободного времени, Арчи познакомился поближе с крейсером, воспользовавшись любезным разрешением Эпиньи-Дюрсака. Махина изначально планировалась этаким почти городом, а после капремонта превратилась в колосса. Крейсер, разумеется, был лишен большинства развлечений обычного лайнера, его задачей было все-таки обеспечение полноценного товаро-пассажирского сообщения между двумя планетами; по большому счету какая-нибудь глупость вроде теннисного корта или бассейна превратилась бы в источник угрозы, а не увеселения: воду в огромном открытом сосуде не удержишь, и кроме того, это расточительство – бесцельно таскать туда-сюда несколько тонн груза, а траектория мяча в условиях искусственной гравитации оказывалась бы слишком непредсказуемой, чтобы игроки могли получить удовольствие от игры, и опять же – пространство, которому можно найти куда лучшее применение. И все равно Арчи был в восторге. Он готов был проводить часы в отсеке управления, в машинном и навигационном отсеках, и Эпиньи-Дюрсак позволял ему, несмотря на инструкции по безопасности: лучшей рекомендацией для капитана был шестиминутный разговор с адмиралом Аронидесом, в течение которого глава генштаба две минуты интересовался, как ведет себя судно после перестройки, а остальные четыре интересовался курсантом Кремером. А помимо этого, инженеры сдержанно отмечали, что этот же Кремер часто использовал закрытый канал связи, что тоже некоторым образом настораживало. Так что с ним были любезны, ему позволяли очень многое, подвоха не ждали, но были начеку. Арчи ощущал это отношение – подозрительное любопытство, недоверие, не очень определенное желание что-то ему доказать, но новым оно не было, так что и обращать на него внимание он отказывался: не они первые, не они последние. Он был любезен со всеми, охотно принимал участие в тренировках, с азартом учился навигации; кое-чему он уже был научен, но одно дело симуляторы, и другое – прокладывать маршрут, соотнося голографическую карту на огромном экране во всю стену с теми же звездами в иллюминаторах. И затем он все равно сбегал в укромное место и просто смотрел в окно – ему представлялось, что он, как рыцарь из нерассказанной легенды, идет по подвесному мосту. Мост тот – над пропастью, дна которой не видно, даже если бы исчез туман и осели водные брызги. По бокам – вроде как ущелье, но и его не видно за клубами тумана. Сзади – вроде туман, но оглянуться, чтобы убедиться, на этом тощем веревочном мосту – смертельно опасно. Что впереди, тоже скрыто за пеленой. То ли солнце там светит, то ли пожары полыхают. Чем меньше времени до прибытия оставалось, тем меньше значили для Арчи странные слова вроде «Зоннберг», «Степанов», «Манелиа», лица за фамилиями полковника Ставролакиса и Лутича никак не вырисовывались, и что именно ожидало его там, далеко, казалось совершенно несущественным. Важным пока было идти, или, точней, ждать. Чем Арчи и занимался. И что интересно: возможно, для Арчи образ рыцаря оказался настолько значимым и настолько четким, что и Арт что-то такое ухватил. Он как-то вдруг развернул перед Арчи мост, сделанный частью из канатов, частью из досок, и попытался представить эту тьму, которая и не тьма совсем, но и света в ней нет, прямого так точно, есть только отраженный. И марево впереди он тоже попытался представить. Арчи удивился, засмеялся, пошел к коммуникационному порталу, велел Арту подключиться, чтобы уже вживую поработать с образами. Что у него в голове творилось, это одно, замечательно и здорово, интересно и познавательно, а выпнув свои фантазии на внешний экран, работаешь с реально существующим материалом – с воплощенной фантазией. С визуализацией у Арта по-прежнему не ладилось: в образах, которые он создавал, не хватало объемности, структурности, с другой стороны, он чрезмерно увлекался деталями – пытаясь разобраться в том, что именно визуализировать, он вляпывался в подробности и забывал, что именно должно стать результатом; а вот милые штучки вроде холодных брызг, ледяного ветерка, ощущений досок над бездной он воссоздавал неплохо. Вос-создавал: сначала Арчи пережил это, ощутил, пропустил через себя, а затем Арт работал с этим. И радовался почти как человек, когда у него получалось. Арчи рассеянно думал иногда: откуда Арт выхватил эту эмоцию, из какой ситуации? Наверняка ведь воспользовался тем, что подарил ему Арчи. После этого опыта, которым Арчи категорически запретил Арту делиться с посторонними, другие оказались проще. Он попытался представить, как бы выглядела разгерметизация переходного шлюза, задал пару вопросов техникам, те полюбопытствовали, зачем ему такие подробности, и через десять минут они обсуждали симуляцию, и Арчи через Арта пытался воссоздать ее – по большому счету, создать. Визуализация прилагалась. Это было забавно, увлекательно, вполне осмысленное и очень перспективное занятие. В качестве демонстрации своего расположения капитан Эпиньи-Дюрсак пригласил Арчи на последний ужин и предложил присутствовать при одном из самых сложных маневров – выходе в дрейф. Это значило, что махина в много тысяч тонн должна снизить скорость с умопомрачительной до приемлемой, а затем сманеврировать на рассчитанную орбиту, с которой будет возможно отправлять челноки на Марс. Такие штуковины, как «Адмирал Коэн», в принципе никогда не существовали на поверхности планеты: они бы просто деформировались под своим весом, а даже если бы оказались на поверхности, их невозможно было бы ни поднять в космос, ни посадить – слишком тяжелы, слишком громоздки, совершенно неуправляемы в условиях естественной гравитации, вывести их в космос без повреждений было бы неосуществимой задачей. Маневр колосса длиной почти километр – это не кот начхал; и Эпиньи-Дюрсак, заметив, что Арчи не просто делает вид, что внимательно слушает, а действительно заинтересовался, начал рассказывать, что да как да почему. Так что на следующий после прощального ужина день Арчи скромно стоял у стенки, смотрел на огромные экраны, которые отлично заменяли окна, за людьми, которые выглядели совершенно буднично, и пытался разобраться: он волнуется? Предвкушает? Испытывает нетерпение? Едва ли, хотя любопытно было. И Марс действительно был красным. Капитан Эпиньи-Дюрсак, убедившись, что маневр проходит в штатном режиме, подошел к Арчи. – Я руководил этим добрых три дюжины раз, Артур, и каждый раз волнуюсь все больше, – произнес он. – Мне знакомы практически все ситуации, способные возникнуть, и я предполагаю возможность еще многих, и все равно это – шаг в неизвестность. Арчи повернул к нему голову, осторожно улыбнулся, не совсем понимая, чего хочет этот хрен. Хрену просто хотелось пообщаться. Все были заняты чем-то, и «все» значило не менее семидесяти процентов офицерского состава. Эпиньи-Дюрсак смотрел на действия команды с почтением, что ли, определил Арчи. Почти не волновался, по крайней мере биометрические показатели, которыми снабжал его Арт, ничего такого не показывали. Он то ли был уверен в экипаже, то ли просто дурак. – Любое дело – это частью шаг в неизвестность, – тихо отозвался Арчи. Эпиньи-Дюрсак усмехнулся и положил руку ему на плечо. – На моей памяти вы первый курсант, которого отправляют на Марс. Тем более генштаб, – сказал он. – Думаю, у вас отличная платформа для этого шага. На недоумевающе поднятые брови Арчи он пояснил: – На Марс отправлялись избранные из избранных, и даже тогда после многочисленных проверок. Но никогда курсанты. Для этого есть луны. Марс до сих пор предъявляет повышенные требования к обитателям. Так что доверие штаба к вам очевидно. Он вернулся на свое место на капитанском мостике. Традиционное название, конечно, хотя выглядит неузнаваемо. Но суть сохранилась. Арчи остался стоять с приподнятыми бровями после такого неожиданного откровения. С другой стороны, подписал же Аронидес приказ, значит, и Эпиньи-Дюрсак прав. Он стоял долго. Скорость была снижена до минимальной. Крейсер лег в дрейф. Эпиньи-Дюрсак сказал, словно к себе обращаясь: «Прибыли». Зааплодировали члены экипажа. Голос на экране – полковник Ставролакис, судя по нашивкам, поприветствовал героическую команду крейсера. Ничего особенного, по большому счету. Но кажется, Арчи прибыл.