Две души Арчи Кремера

Следственная группа в составе двенадцати человек – четырех военных и восьми гражданских прокуроров – изначально была искусственным образованием, которое никогда не станет единым целым. Взять те же тренировки, которым подвергли всех их, вне зависимости от опыта перелетов, равного, как совершенно правильно определил Захария Смолянин, нулю у одиннадцати из них. У военпроков физподготовка была получше, военная академия давала о себе знать, условия работы и квалификационные требования тоже; к гражданским требования предъявлялись иные – больше к теоретической подгодтовке, и с учетом невероятно сложной, разросшейся похуже кораллов на экваторе законодательной системы, если хорошо разбираться хотя бы в трех отраслях права, то уже оставалось совсем немного времени на личную жизнь. У гражданских были свои поводы поглядывать на военпроков свысока – они в таких делах участвовали, что тем и не снилось; речь в тех делах шла о многих миллионах койнов, за головы четырех из восьми гражданских в разное время бывали объявлены награды всякими преступными синдикатами, случалось и участвовать в заварушках, временами походивших на маленькие войны. И плевать, что они не носили форму, которая на военпроках так ладно сидела и слету привлекала внимание самых разных людей. Зато успех, опыт, достижения... Попытки установить в группе что-то похожее на равновесие тоже наталкивались на размахивание регалиями, попытки военных побряцать наградами и похвастать погонами; у гражданских дело с этим обстояло поскромней, хвастать не было особо чем, только если благосклонностью начальства и вниманием СМИ, приходилось в присутствии военпроков демонстративно переходить к обсуждению умопопрачительных тонкостей разных расследований и судебных процессов, чтобы хотя бы таким зловредным образом восстановить свою самооценку. И в любом случае дело возвращалось к той причине, из-за которой их всех заслали на Марс. И каждый раз все двенадцать, не сообщая это другим, утверждались в собственном выводе, что случай с «Триплоцефалом» лишь вершина айсберга, а все куда проблематичней, другими причинами объяснить годовую ссылку на Марс двенадцати лучших кадров не представлялось возможным. Наверное, только это и примиряло четырех военных и восемь гражданских прокуроров, а иначе они бы давно уже перегрызлись вусмерть в учебном ли лагере, в ожидании ли рейса или даже на «Адмирале Коэне». Только на эту тему они и были в состоянии говорить относительно спокойно. Максимилиан У. Кронинген был назначен руководителем этого гадюшника. Хотя два раза писал рапорты о самоотводе и бесчисленное количество раз лично говорил с шефом о своей неспособности «выполнять такую почетную и ответственную миссию». К сожалению, шеф был иного мнения; он категорически заявлял, что Кронинген, будучи опытным и терпеливым человеком, специалистом высочайшего класса и прочее напыщеное бла-бла-бла, должен понимать ответственность их задания и также ценить ловкость начальства, которое выгрызло, буквально выдрало из зубов у военных место главы следственной группы, и поставили бы над ними военного и пиши пропало, плясали бы под генштабовскую дудку; а так шеф, а в его лице вышестоящее начальство вплоть до генпрокурора и даже судей Верховного суда позволяет себе сдержанно-оптимистичную оценку командировки, и Кронинген должен ценить это. Тот именно это делать отказывался, потому что вообще и по жизни куда больше сомнительной ценности регалий ценил свою спокойную жизнь, а ее он как раз и лишался. В лучшем случае на полгода, в худшем на тринадцать с чем-то месяцев – что-то такое с орбитами Земли и Марса, которые допускали совсем немного возможностей для эффективного транспортного сообщения между двумя планетами. Поэтому управятся они за полгода, полетят домой в следующий рейс «Адмирала Коэна», иначе – болтаться им на Марсе еще несколько месяцев. И что-то подсказывало Кронингену, что ему изначально следует рассчитывать на худший вариант. После того, как его с коллегами обрадовали этой ареанской ссылкой, куратор группы с гаденькой улыбочкой сообщил им, что их в количестве восьми штук отправляют на тренировочную базу, чтобы они познакомились с марсианской силой тяжести и насладились воздухом, близким по составу к ареанскому. Ни первое, ни второе никого в восторг не привело. Попытки двух из восьмерых отказаться от такой великой чести привели к беседе с начальством и безопасниками. И если первое было относительно сносным, то после допроса у безопасников ни у этих двоих, ни у кого другого желания отказаться от командировки не возникало. В качестве льготы женатым и официально сожительствующим было предложено взять с собой партнеров. Трое человек воспользовались этой льготой. Еще у двоих партнеры категорично отказались ставить на своей карьере большой жирный крест и решили остаться на Земле. У Максимилиана У. Кронингена не было ни супруга/супруги, ни партнера, с которым он официально сожительствовал, и никогда не было; а если бы и был: по здравом размышлении сам бы он согласился отправиться в качестве чьего-то довеска в дыру? В черную дыру, пусть и видимую в красном спектре. Так что и от своего партнера он не смел бы ожидать такой жертвенности. И пусть СМИ в триста тысяч иерихонских труб трубили, как на Марсе все здорово и замечательно, и население за шестьдесят тысяч перевалило, и тамошние социологи с демографами уверены, что планета и все семьдесят в ближайшие пять лет способна принять – работы, как выясняется, выше крыши, дроны не справляются, мегакомпьютер тоже пришлось малость умощнять, нужны квалифицированные кадры и очень нужны, и пространства для этих семидесяти тысяч уже сейчас достаточно, и так далее, и тому подобное, но именно из-за упертости, с какой СМИ вопили об успехах ареанской колонии, Максимилиан У. Кронинген и относился все более настороженно к достижениям, о которых те вещали. Собственно говоря, чем больше времени они проводили на тренировочной базе, тем чаще всплывал этот скепсис. Оно и понятно: неизвестно, какими целями и мотивами руководствовались методисты тренировки, но они категорично настаивали на том, чтобы следственная группа провела ни много ни мало – восемь недель в изоляции, чтобы развить какие-то внутригрупповые связи и прочее. Двенадцать рьяных индивидуалистов, поделенных на две неравные группы, которые периодически принуждаются к контакту, засунуть в крайне ограниченное пространство и эталонно стесненные условия. Максимилиан У. Кронинген ждал если не смертоубийства, то по крайней мере мордобоя или какого-нибудь слабительного в супе уже к середине второй недели. Как бы ни было, информацию из внешнего мира группа получала в полном объеме, доступ к самым разным базам данных был исключительный, и в силу крайней нехватки непосредственных впечатлений разговор даже в личное время волей-неволей возвращался к целям, выдвинутым перед их группой. К тому, чем им предстоит заниматься на Марсе. К тому, что медийные кампании выглядят слишком уж сдирижированными, и к тому, чья нетрепещущая рука ими управляет. К тому, кто платит медийщикам и с какой целью. К тому, от чего эти фанфары пытаются отвести внимание. Методисты, конечно, дураками не были; самонадеяны – это да, не отнять. Считают, что если оттрубили семь-восемь лет в высшей школе, а потом потягались по всяким курсам-симпозиумам-стажировкам, так и знают все о профильной области. Скорей даже профильном канале: Максимилиан У. Кронинген не только за другими, но и за собой замечал, насколько сужается кругозор, углубляясь. В любом случае, решение о восьминедельной тренировке было принято этими узкими, но глубокими специалистами, исходя из идеальных представлений о малых группах и о высокоинтеллектуальных, дисциплинированных, цивилизованных людях. Каковыми все восемь человек плюс четыре военпрока были – бесспорно, а как же. И каждый из них, включая и самого Кронингена, высокоинтеллектуально, дисциплинированно и цивилизованно пакостил своим коллегам. Этого как раз методисты не учли – не хватило широты кругозора, – что народец, который они пытались поднатаскать в групповом взаимодействии, давно этому обучен, способен работать в команде, но ровно до тех пор, пока это соответствует шкурным интересам каждого; а в этом пребывании в небольшом поселке в Антарктиде шкурных интересов не было, а очень даже наоборот. Что, собственно говоря, представляла собой эта тренировка: этих несчастных обеспечивали великолепной связью, достаточно обильным, но сравнительно однообразным рационом и держали на практико-испытательной станции в семидесяти километрах от Южного полюса. К счастью, во время полярного лета, а то еще бы и в вечной темноте там сидеть. Итого две группы имели: жуткие ветры, постоянный холод, временами даже превосходивший марсианский, необходимость передвигаться из шатра в шатер либо по переходам, в которых царила минусовая температура, либо в полной экипировке, которая весила не шестьдесят килограммов, как скафандр, но под тридцать точно – а просто потому, что. На вопросы вроде «на кой?!» методисты пожимали плечами и загадочно улыбались. Аргументы вроде «на Марсе уже давно вполне продвинутые и очень комфортные условия» осыпались с этих самодовольных вурдалаков, как труха. Самое интересное: Кронинген не мог не признать– и его коллеги тоже – что это было неплохое время и в чем-то полезный эксперимент. Не в плане того, что они завели новые дружбы, укрепили уже имеющиеся отношения или что-то подобное; но друг друга они узнали гораздо лучше. Эти оптимисты – методисты-инквизиторы – могли заявлять, что члены группы воспользовались возможностью, чтобы открыть друг другу сокровенные тайны и прочая чушь; ничуть: лицемерие в их маленькой вселенной было отточено за это время до императорских размеров. После определенной практики оказалось возможным дурить даже этих горе-психологов, и это становилось предметом тщеславия: не раз поздним вечером, во время спонтанных посиделок, которые казались непосвященному почти уютными, эти птеродактили хвастались друг другу: а я нашего циклопа так и так дурил, а я нашу ведьму на откровения такой и такой тактикой спровоцировал, а я нашему vagina dentata такого о своем несчастном детстве наплел, что он чуть не разрыдался, придурок. Собственно, эти посиделки именно казались уютными: они, конечно, образовывались только после того, как все, собравшиеся в помещении, убеждались, что их не подслушивают; и даже в момент искреннейших вроде откровений делившийся был готов сделать шаг назад и заржать над ними, что в большинстве своем и случалось. В общем, у каждого из практикантов был непростой путь туда, где они оказались; в прошлом у них у всех были вещи-события, за которые было стыдно потому, что они совершали их сами; за некоторые было стыдно вдвойне, потому что их совершали над ними; находилось место травмам, разочарованиям, унижениям, чему угодно еще. И этим как раз никто не рисковал делиться с другими. Потому что – вполне разумно – не доверял. А вот что практиканты друг о друге узнавали, было куда более ценным: в экстренной ситуации, скажем, когда человек без скафандра окажется в шлюзе, а из того начал откачиваться воздух, и вот кто из них сделает все, чтобы разгерметизировать шлюз и спасти бедолагу, а кто артистично смахнет слезу и помашет ручкой на прощание, красуясь за иллюминатором, можно было предсказать с достаточной степенью достоверности. Все на той же тесной станции проходили нудные симуляции: погрузка в посадочную шлюпку, взлет, пристыковка; знакомство с невесомостью, сниженной гравитацией и прочим; знакомство с некоторыми особенностями физиологии на Марсе; это все было условным – как бы ни хороши были сенсорные костюмы, но они могли сымитировать ту же невесомость лишь частично. В любом случае, Максимилиан У. Кронинген осматривал внутренности посадочной шлюпки в действительности, не в виртуальности, без удивления – она была незнакомой, но и узнаваемой, процедура перелета тоже была лишена новизны, шумы, ощущения не оказывались неожиданными. Иными словами, тренировки все-таки оказались эффективными. И четыре недели на «Адмирале Коэне». У них у каждого была своя каюта, причем побольше, чем на антарктической станции, и это сразу и с заметным удовлетворением признали все двенадцать человек. Кто-то вголос, кто-то, и среди таковых был Кронинген, молча, с бесстрастным лицом. Зачем делиться тем, что при известной ловкости может быть использовано против тебя? Сам крейсер был огромным. Людей на нем – не пересчитать. Необходимость в этой дурацкой тренировке была в очередной раз поставлена под очень большой вопрос; словно чтобы подчеркнуть тщетность практики, члены следственной группы держались как можно дальше друг от друга, благо сие на этом огромном кашалоте было проще простого. Максимилиан У. Кронинген был, разумеется, руководителем группы, имел возможность в любую минуту связаться с любым из ее членов, но старался делать это как можно реже, не в последнюю очередь чтобы не трогали его. С тремя из одиннадцати людей он увиделся за все время перелета ровно два раза: при посадке и при перелете на Марс. – Хороша махина, – сказал один из этих троих. – Прямо как по Средиземному морю плывешь. Бывал на таком, Макс? Кронинген приподнял брови – на пару миллиметров. Снизошел. – Еще чего, – процедил он. – И правильно, – сказал один из восьми – с ним Кронинген встретился раза четыре: один раз они говорили о перестановках в генпрокуратуре, еще два раза о кубке по футболу, и, кажется, обсуждали виски в баре – и все. – Тоска смертная. Второй из трех тут же возразил, что круиз круизу рознь и что новое поветрие – антиэлитные круизы – это просто отпад башки и отличная возможность и в море поболтаться, и не таскать дурацкие формальные костюмы к ужину; первый из трех заявил, что самая суть круиза тем самым утрачивается. Кронингена куда больше интересовали дисплеи в посадочной капсуле. А еще он нервничал. И ощущал такое же напряжение в поведении каждого из коллег. Их встречали комендант Лутич – имплантированный микрокомм послушно выводил Кронингену на виртуальный экран на сетчатке глаза информацию о нем: раса, возраст, группа крови; примерная схема имплантов; послужной список; причины, по которым его, простого солдата, не обремененного ни родственниками в высших кругах, ни случайно выигранным в казино или лотерее состоянием, обеспечили имплантами класса люкс, медицинской страховкой высшего класса, которой Кронинген, кстати, обладал – спасибо семейке, хоть какая-то от нее польза, и ни в коем разе не работе; причины, по которым Лутича после жутко дорогой и очень долгой реабилитации не оставили в десанте, хотя состояние здоровья позволяло, а сослали на Марс. Кронинген уже знал это, давно изучил, но не мог отказать себе в удовольствии еще раз покопаться в тайнах. Полковник Ставролакис – скорей идейный, в меру циничный, рьяно преданный своему делу, всегда рвавшийся на Марс – служака, надежный, как скала, волком смотревший на Кронингена со товарищи. Ничего особенного в прошлом: из семьи потомственных военных, с детства готовился стать космолетчиком, соответственно учился, тренировался, служил. В карьере ничего особенного – ни тебе угробленных взводов, ни смертельных ловушек, ни двухлетних доз облучения, нахватанных за часы, ни сломанных дверей в кабинетах начальства, ни месяца гауптвахты и даже военного трибунала, ни страховки, отданной семьям сослуживцев. Ни двух высших орденов союза. И едва ли они появятся – не тот материал. Ставролакис неторопливо шел наверх, поднимался по пологому холму, если можно так выразиться. Был, оставался хорошим человеком, утверждался в том, что это правильно и хорошо, был в меру гибок, в меру ловок, иными словами, достойный человек со своими слабостями и недостатками, не более. Максимилиан У. Кронинген позволил себе осмотреть коменданта Лутича, полковника Ставролакиса, снова Лутича. Представился. Замолчал. Лутич изучал его. Тоже молчал. Ставролакис стоял рядом, набычившись. Комендант Лутич позволил Кронингену и его коллегам порассматривать их обоих еще пару секунд, затем произнес традиционное «Добро пожаловать на Марс». После долгих недель на крейсере воздух в куполе казался блаженно живым; в нем можно было различить какие-то запахи, включая чей-то пот, что-то похожее на аромат цветов, вездесущие синтетические запахи синтетических материалов и пыль. Она, кстати, пахла, что Кронингена слабо удивило. Не жарой, не водорослями, как в той же пустыне или неподалеку от моря, а чем-то особенным – лекарством–не лекарством, пряностью–не пряностью, возможно, смолой. А возможно, Максимилиан У. Кронинген просто исстрадался в коробке, которая справно несла их от Земли к Марсу, поэтому ему и чудилось всякое-разное. Что-то похожее на фантазии; мозг до такой степени обрадовался избавлению от скуки, в которую его хозяин с коллегами был заключен на крейсере, что увлеченно впитывал, деконструировал, составлял заново и жонглировал новыми впечатлениями. А помимо этого, Максимилиан У. Кронинген с удивлением ощущал, что прибавляет в росте. Глупая, конечно обманка, упиравшаяся в разницу в силе тяжести на Земле и Марсе. По разным подсчетам, в зависимости от многих факторов, включавших изначальный рост, телосложение и конституцию, а еще в разных зонах здесь, на Марсе, им предстояло прибавить в росте от двух до восьми процентов. Правда, это шло с еще одним неприятным сюрпризом: с ослаблением тканей, в том числе и костных, и по возвращении на Землю им предстояла реабилитация. Дело привычное, добрых восемьдесят лет как поставленное на поток, это даже на продолжительности жизни не скажется особо. Но сама мысль о необходимости реабилитации вызывала некоторую настороженность – болеть Максимилиан У. Кронинген не любил и, даже пострадав в результате травм, старался как можно быстрей избавиться от общества врачей, от заточения в больницах. В любом случае, они уже были на Марсе, доступа на крейсер уже не было, у них было что-то около недели, чтобы освоиться в местных условиях, а пока они, все двенадцать человек, перемещались похожим образом: делая маленькие шаги, стараясь как можно меньше взмахивать руками и время от времени судорожно замирая, словно боялись взлететь. Ничего эльфийского в их походках не было, никакой легкости, изящества, чего там еще, скорей нечто паучье – тоже длинноногое, очень легкое, но куда менее привлекательное. А местные-то шагали широко, ловко пользуясь выгодами, которые предоставлял им сниженный вес. Комендант Лутич задавал обычные вопросы о том, насколько комфортным был перелет, каково самочувствие у вновь прибывших, есть ли какие-то жалобы, возможно даже на странные и непривычные ощущения, и не следует ли ему попросить медперсонал заглянуть к им в гости; ничего, напрямую связанного с целью командировки Кронингена и его коллег. В этом было что-то двусмысленное: с одной стороны, вежливость, хорошо оформленная, даже отшлифованная многократным применением, которая скрывала недоверие, но и любопытство, но с другой, возможность Лутича практически каждой фразой говорить Кронингену и другим, что они – чужие здесь, мол, непростое это дело – Марс, особенно для таких пучеглазых. Изящное балансирование. Кронинген не возражал. Кто-то из коллег попытался сравнить Землю и Марс. По дури своей брякнул: «А на Земле, между прочим...», и Лутич со Ставролакисом не сговариваясь посмотрели на него – высокомерно, с издевкой в глазах, мельком глянули друг на друга и снова перевели взгляды в разные друг от друга стороны. Собственно, из них двенадцатерых оседлым не был никто. Военные в силу самой профессии были вынужденно готовы денно и нощно отправиться далеко и оставить навсегда данное конкретное место. Гражданские – тоже, они не были наемными работниками, а – служащими, что подразумевало иную дисциплину, иное отношение к своей свободе. Максимилиан У. Кронинген собственной персоной сменил что-то около семи городов, в которых жил относительно постоянно, и это не считая более-менее длительных командировок; он хорошо чувствовал себя в гостинице, неплохо в меблированной квартире. Ощущение связи с местом было для него сентиментальной попыткой старомодных типов оправдать боязнь новых мест. Но назвать Ставролакиса сентиментальным? Назвать сентиментальным Лутича? Бесспорно, оба они – чудаки с придурью, но не сентиментальны и нового не страшатся; и после этого «а на Земле, между прочим...» они не скрывали пренебрежения, что ли, словно лопнуло что-то, оборвалась какая-то жила, на которой они были подвешены на крюке к потолку. Даже в том, как они посматривали по сторонам и на самый верх – на куполы, высотой по семьсот-восемьсот метров, а некоторые и того больше, было что-то горделивое, неосознанно говорившее: и это – тоже мы. А купола впечатляли. Невероятные конструкции, в которых самих конструкций почти не было. Они поддерживали сферическую форму только отчасти за счет решеток; конструкция оболочки выполняла частично и несущую фунцию, а еще давление внутри куполов как бы надувало их изнутри. Максимилиан У. Кронинген ознакомился с немалым количеством мастер-проектов, побродил внутри нескольких куполов в виртуальных экскурсиях; и еще в посадочной капсуле он считал, что его не ждет ничего удивительного. Ан нет: что в симуляции было огромными полусферами, в которых мелкими мурашками суетились люди, забегая-выбегая из домиков–обувных коробок, на деле оказалось – да, огромными полусферами, наполненными самыми разными красками, самыми разными зданиями, со многими уровнями, – обжитыми, что ли. – Мы по возможности используем минимально энергозатратные средства передвижения, – говорил комендант Лутич, подведя их к небольшой площадке, на которой стояли самокаты. – Разумеется, инфраструктура улиц внутри сфер, а также переходы между ними позволяет использовать и полноценные кары, и, к сожалению, время от времени возникают некоторые экстренные ситуации, в которых невозможно не использовать их, но мы все-таки предпочитаем обходиться такими нехитрыми устройствами. Рядом с Кронингеном присвистнул Айк Минасян. Его можно было понять: на Земле мода на эти штуки – устройства с двумя колесами по полметра в диаметре, расположенными не одно за одним, а рядом, так что человек стоит на площадке между ними – то появлялась, то снова хирела и исчезала. А здесь, судя по всему, их очень уважали. – Как ни странно, очень удобная конструкция. Требует некоторой практики, но совсем немного. С точки зрения экологической исключительно удобны. Исследования наших ребят подтверждают снова и снова, что они куда экономней канонических самокатов. – С довольным видом говорил Лутич, поглядывая на машины. Кронинген с трудом представлял его на этом самокате. Передвигающегося пешком и неторопливо – запросто. Величественно возвышающегося на бегущей ленте, которая использовалась в некоторых местах вместо тротуара – тоже. – Пока вы можете использовать их как кары для транспортировки груза, я не рекомендовал бы вам сразу использовать их по прямому назначению. Все-таки вы еще не освоились у нас, – сказал комендант Лутич. Последняя его фраза была произнесена медленней, а завершил он ее двусмысленно-вежливой улыбкой. – Бесспорно. Адаптация к местным условиям наверняка займет некоторое время. Но все с чего-то начинают, вы в том числе, – ответил Кронинген. – Разумеется. Эта колония тому ярчайшее подтверждение, – скупо ухмыльнулся Лутич, удовлетворенно оглядывая пузырь. – Это один из первых куполов. Если вам интересно, можем подняться наверх. Оттуда видны другие. Много других. Ставролакис скользнул взглядом по лицам коллег Кронингена и выразительно посмотрел на Лутича. Ухмыльнулся едва заметно, одним уголком рта и отвернулся. Комендант, казалось не перехватил взгляд – визуального контакта не было, по крайней мере, Кронинген не заметил, но настроение у обоих было слишком похоже. Старые приятели, не меньше, способные понять друг друга и ситуацию без лишних слов. – Вас едва ли удивит, если я предложу воспользоваться вашим щедрым предложением позже. Спуск с марсианской орбиты дело не самое легкое, – вежливо ответил Кронинген. – Мы также с огромным интересом познакомимся и с самыми первыми строениями здесь. Возведенными до куполов. – Конечно. – Лутич вернулся к первоначальному настроению: собранному, внимательному, подозрительному, готовому защищаться до последнего. Не нападать – он явно не считал, что знал противника достаточно хорошо еще и для этого. – Мы взяли на себя смелость разместить вас в одном здании в шестом куполе. Он удобно расположен, в нем находятся многие службы. Вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы совершить небольшую прогулку пешком, или предпочли бы воспользоваться каром? Максимилиан У. Кронинген ощутил спиной, как затаились за ним его коллеги. Коварный Златан Лутич, местный макиавелли, изящно поместил их в зону дискомфорта. Кары, как он сказал некоторое время назад, используются местными, но их применение само по себе значит экстренные обстоятельства, читай, внимание к их группе будет привлечено и обсуждать их будут очень долго. Идти пешком – прогуливаться, как выразился Лутич – заманчивая идея, разумеется, но не для них: как ни странно, именно сниженная сила тяжести утомляла их куда больше, потому что из-за нее приходилось более тщательно контролировать движения, а соответственно чувствовать себя более неуклюжими и неловкими и уставать тоже куда больше. Комендант Лутич вежливо улыбался, терпеливо ждал ответа, глядел то на Кронингена, то на других, и на заднем фоне одобрительно ухмылялся маневру Лутича Ставролакис. Помолчав немного, Кронинген ответил: – Мы воспользуемся карами. В конце концов, они уже были поставлены в особые условия. Первая следственная группа на Марсе, о которой население скорее всего уже знало. – Кстати, они такие же забавные, как эти штуки? – с любопытством спросил Валерий Кемпер, озираясь, выискивая кары. – Наверное, забавней. Похожи на гольф-кары. В пузырях нет смысла использовать полностью закрытые аппараты. Мы практически находимся внутри помещений, если брать ситуацию предельно общо, – флегматично отозвался Лутич. Азарт Кемпера неожиданно разрядил обстановку. Кемпер фыркнул. – Хотел бы я заполучить такую комнатушку, по которой нужно передвигаться либо на этой двухколесной фигне, либо на каре, – ощерился он. – Либо на бегущей ленте, либо на подъемнике. Либо даже в инвалидном кресле, и тогда это будет возможно и в комнатушке четыре на пять метров, – томно глядя вдаль, произнес Минасян. У него ловко получалось говорить сладким голосом: собеседник поддавался гипнозу паточных интонаций и совершенно не замечал за приторным вкусом смертельного яда. Примерно как в этот раз, только Кемпер был привычен к ехидствам Минасяна. Он хлопнул Минасяна по спине и ухмыльнулся. – Не дождешься, – ответил он. И как раз подоспели кары. И в них оказалось возможным немного поговорить о примерном режиме работы. По сути, ничего особенного: те же дни, складывавшиеся в знакомые недели с такими же выходными, те – в почти привычные двенадцать месяцев по пятьдесят пять–пятьдесят шесть дней, и получался марсианский год. Шестьсот шестьдесят восемь дней и еще чуть-чуть. И не факт, что длина года не изменится через пару тысяч лет: за Марсом водится такая особенность – не самая устойчивая орбита. Праздники – государственные и местного значения; Ставролакис не удержался и фыркнул, рассказал, как они ломали голову, прилаживая нововведенный праздник из метрополии на местном календаре; как его ребята настаивали, чтобы отмечать их профессиональный праздник по земному и ареанскому календарям, и как это выглядело в действительности – эти оглоеды готовы на все, что угодно, чтобы заполучить лишний повод для веселья, не меньше. После пары секунд снисходительных ухмылок коллеги Кронингена снова становились серьезными, потому что нужно было уточнить немало деталей. Оснащение, например. Возможность пользоваться лабораториями. Операторов мегакомпьютеров. Медиаторов. – За мегакомпьютерами дело не станет. У нас есть несколько. Главный инженер в курсе, согласен, будет оказывать всяческую помощь, – спокойно сообщил Лутич. – Вы познакомитесь с ним через четыре дня. Сейчас у него семейные обстоятельства, – трагично сообщил он. Ставорлакис снова хрюкнул и уставился в сторону. Ухмылялся он очень ехидно. Кронинген знал кое-что о Захарии Смолянине – личности в чем-то харизматичной, на Земле не самой уживчивой, на Марсе пришедшейся к месту. Но кажется, его семья в полном составе осталась на Земле, начиная с патриарха – Эберхарда Смолянина, или Смолянин-младший обзавелся еще одной здесь? И как-то не вязался трагичный тон коменданта Лутича с вредной ухмылкой Ставролакиса. Но им – чужакам – никто не собирался растолковывать повод для веселья, это – только для посвященных. В любом случае, Захария Смолянин в качестве одного из местных экспертов устраивал терранское начальство и самого Кронингена: репутация замечательная, характер не самый сучий, въедливостью сравнится с ними, а чем Смолянин-младший занимается в свое личное время, прокуроров по сути не интересовало, пока не было оснований подозревать его в противозаконных действиях. Кар остановился у большого, пусть и не очень приметного здания, расположенного в смешанном квартале – не совсем жилом, скорее не административном, с парой прелестных лавок – по крайней мере, через четыре дома можно было разглядеть выставленные на улицу полки с пестрыми предметами, которые издали можно было определить как керамику, что ли. И воздух был удивительно приятным, а в двадцати метрах в другую сторону красовалась небольшая рощица из цветущих деревьев. – Как бы не вишня, – негромко сказал полковник Фергюссон. Лутич посмотрел туда же. – Совершенно верно, – вежливо ответил он. У него поджались губы – странным движением: то ли он улыбнуться хотел, но неожиданно застыдился эмоций, которые бы непроизвольно отразились в улыбке, то ли задумался, не стоит ли как-то обширнее оценить наблюдательность полковника Фергюссона, то ли начал было самодовольно улыбаться, но не счел эту гримасу уместной. – Невероятно, – тихо проговорил полковник Фергюссон. – У нас сейчас зима. – Мы не зависим от климата, – счел нужным заметить Лутич. И: в его голосе не слышно было желания противопоставить «их» и «нас». – Но они цветут, – кивнул головой в сторону рощицы полковник Фергюссон. Лутич пожал плечами. – Если вы думаете, что я знаю, почему, вы ошибаетесь. Если вас действительно интересует тема, я могу поинтересоваться у наших биологов. Кронинген снова увидел это: криптоязык, непонятный непосвященным. Ставролакис заухмылялся, не хуже голодного ящера. Лутич чуть ли не демонстративно отвернулся. – Наши биологи, – с непередаваемо насмешливой интонацией заговорил Ставролакис, – ребята невероятно изобретательные. Чокнутые до такой степени, что уже требуют полигон где-нибудь в кратере, в котором можно высаживать растения чуть ли не в открытый грунт. – Прямо... – полковник Фергюсон неопределенно повел плечами, – в открытый? – Практически да. – Нифига себе, – сказал Айк Минасян. – Полностью согласен с вами. – Ставролакис похлопал Лутича по плечу. – Если вам нужна экскурсия, обращайтесь к нашему коменданту, он в некотором смысле обеспечен привилегированными отношениями с нашими биологами, экскурсия будет что надо. Комендант Лутич гордо молчал. А Ставролакис был доволен собой, сиял не хуже сверхновой. Здание было неприглядным снаружи, просторным и вполне комфортным внутри. Милый такой пансион с достаточным количеством жилых и огромным количеством служебных помещений, которые можно было очень здорово обустроить под кабинеты, комнаты совещаний, лаборатории и прочее. – Когда я вернусь на Землю, – неожиданно сказал Айк Минасян, – я буду скучать по такой щедрости, а, Макс? Ребята здесь умеют жить. За здорово живешь получить не просто все нужное – все желаемое. Я подозрителен по своей натуре и хочу думать, что они сделали это, чтобы заручиться нашим расположением. Но что-то мне кажется, что они просто так живут. – Здесь, между прочим, только начинает формироваться товарно-денежное хозяйство, – усевшись в кресло, положив ноги на стол, наставительно произнес Джефферсон Обаде. – А вообще здесь царствует натуральное. Основанное, попрошу отметить, не на принципе «ты мне, я тебе», а на принципе «тебе нужно, мы обеспечим». Коммунизм как он есть. Он широко раскинул руки. – И это вызывает у меня немало подозрений, – с радостью ухватился за возможность позлословить Кемпер. – Коммунизм – это в принципе неестественная форма существования, но даже для такого условно-натурального бартерного коммунизма, навязанного шестидесяти тысячам человек, здесь слишком мало ресурсов. Я не имею в виду полезные ископаемые, Макс! Я в курсе, что тот же «Адмирал Коэн» будет возвращаться к Земле, под завязку загруженный слитками из самых разных металлов, содержащими максимум один промилле посторонних примесей, или даже контейнерами с высокоточными инструментами. Но ты объясни мне, что проку здесь, на Марсе, от терранских денег? Я сомневаюсь, что те лавчонки ниже по улице принимают их к оплате. Я сомневаюсь даже, что здесь существует такое понятие, как банк, финансовая система, монетный двор. Но ведь как-то все это общество должно функционировать! Иными словами, здесь установились какие-то иные системы расчета. Просто хитрые ареанцы не желают так просто посвящать нас в них. Он развел руками. И тут же Минасян вложил ему в левую стакан с напитком. – Чем не валюта? – поинтересовался он. – По запаху – неплохая настойка. Вишневая, я бы сказал. – По этикетке на бутылке – тоже, – хмыкнула Лариса Важич. – И все-таки я полагаю, что у щедрости аборигенов иные причины, – задумчиво произнес полковник Фергюссон. Гражданские – семь человек – повернулись к нему. Кронинген стоял спиной к остальным, ждал, когда сварится кофе, но внимательно слушал. – И у них очень веские причины обеспечить нам максимальный комфорт в расчете на то, что мы максимально тщательно расследуем ЧП. – И как можно быстрей уберемся восвояси, Пьюки? – кротко спросил Обаде. Фергюссон угрожающе посмотрел на него: чисто формально его имя – Патрик – допускало и такое сокращение. Но как же оно было уродливо! Кронинген покосился на Обаде, сдержал улыбку. Задумчиво провел пальцем по кромке чашки. – Как можно тщательней установим причины и восстановим их веру в себя, Фифи, – сквозь судорожно сжатые зубы процедил Фергюссон. Кронинген повернулся к нему, готовый одергивать его, подозревавший, что тот с немалым трудом сдерживается, чтобы не ответить чистой, незамутненной физической агрессией на насмешку Обаде. Который, кстати, занервничал, вскинул голову, нахмурился, вцепился пальцами в подлокотники кресла. Фергюссон шумно выдонул, отвернулся, уставился в окно. – Реабилитируем перед самими собой, если хочешь. Это самое противное, самое унизительное ощущение, что твоя система ценностей на самом деле мираж, не стоящий гроша ломаного. – Не слишком ли громкие слова, полковник? – невозмутимо спросила Лариса Важич, уже усевшаяся в кресло, уже положившая ногу на ногу; уже изучившая настойку на свет и на запах. Кронинген присел на стол, скрестил ноги в щиколотках, поднес чашку к носу, вдохнул аромат. Кофе был весьма неплох. Что тем более было похвально, учитывая, что бобы скорее всего выросли на Марсе. Кстати, чем не валюта? – Нисколько. Вы можете не верить мне, милейшая барышня, но некоторые люди живут и думают такими категориями. Именно они способны на утверждение новых обществ и систем ценностей. – На разрушение старых тоже, Патрик, – Кронинген хладнокровно вклинился в речь Фергюссона, которую тот, исходя из опыта группы, мог развить и на час. Лариса Важич посмотрела на него, слабо улыбнулась и снова повернулась к полковнику Фергюссону. Милейшей барышней она не была и в шестнадцать лет, что значило четыре десятилетия назад; со стороны Фергюссона это обращение было мелочно, но такие мелочи ее давно не затрагивали. Фергюссон решительно встал. Кронинген не пошевелился. – Я понимаю ревность коменданта Лутича о своем городе; я понимаю и негодование полковника Ставролакиса, потому что дело его жизни поставлено под угрозу из-за неточностей, допущенных по разным причинам, – сурово произнес Фергюссон, глядя на Кронингена. – Мне напомнить о важности сохранять беспристрастность до тех пор, пока не будет закончено расследование? – угрожающе спросил Кронинген. – Мы достаточно знакомы с ситуацией, чтобы позволить себе определенные выводы. – Мы достаточно знакомы со взглядом одной из сторон на ситуацию и с выводами, на которые она согласилась бы. В дело вовлечены несколько сторон, даже не две, и они тоже имеют право быть услышанными. Прошу помнить об этом. Полковник Фергюссон вышел из гостиной. Кажется, хлопнул входной дверью. Очень демонстративно. – Наверное, с героями-рейнджерами очень просто ассоциировать себя, – после паузы заметил Джефферсон Обаде. – Романтика первооткрывательства, мужество людей, ступающих в неизведанное, и прочее бла-бла. – А ведь в это веришь, Обаде, – усмехнулась Лариса Важич. – Даже когда спускаешься сюда. Это видно. Пустыня... нереальная пустыня. Психоделическая – и эти сферы. Как мини-Земли. И, черт побери, так не хочется, чтобы с ними что-то случалось, потому что – потому что вот оно, будущее. И эта рощица там. Ее не может быть здесь по всем правилам всего. Космологии, логики, здравого смысла, а она есть. И вишни эти, которые цветут благодаря все тем же людям, которые... – она покачала головой и отпила еще настойки. – И настойки эти, которые можно налить в твой стакан благодаря все тем же людям. – Заухмылялся Айк Минасян. – Да ну тебя! – засмеялась Лариса Важич. Она повернулась к Кронингену. – А ты что думаешь, Макс? – Я думаю, что Патрик говорил красивые и правильные слова. Большей частью, – счел нужным уточнить Кронинген. – На это большого ума не нужно. Повторяй за нужным человеком, делов-то. Но нас здесь двенадцать человек как минимум на полгода. Причем группа смешанная, состоящая и из военных. А на Земле осталась бригада больше ровно в два с половиной раза, и она обладает очень впечатляющим бюджетом. Не так ли, Валерий? – Кронинген прищурился и посмотрел на Кемпера. – Я прошу помнить об этом. Еще десять лет назад на Марсе воплощались проекты, начинавшиеся на Земле. Марс, буде то город, лаборатории или какие-то станции в разных местах планеты, военные казармы, казался чем-то вроде испытательной площадки для каких-то дерзких мечтаний, планируемых на Земле, осуществляемых на Луне, лунах, Марсе, Венере – в примерно такой последовательности. Совсем недавно ареанцы обзавелись силами и материальной базой, чтобы задумывать, планировать и осуществлять собственные проекты, пусть и с оглядкой на Землю; но даже эти проекты были основательно завязаны на терранские ресурсы. Иными словами, все то, что происходило на Марсе, было непосредственно связано с делами терранскими. Сейчас – меньше, чем раньше, но эта зависимость, осознание своей вторичности по отношению к Земле по-прежнему сохранялась, хотя в ней уже появилось что-то ритуальное, чему следуют больше по привычке, чем по необходимости. Отношение терранских властей к ареанским общинам изменилось, стало значительно менее снисходительным, не таким патерналистским, а более внимательным; партии на Земле начали обзаводиться своим лобби на Марсе, признавая тем самым важность и ценность марсианской колонии. А ведь куш был хорош; заполучить его, подмять под себя хотели бы многие. Максимилиан У. Кронинген уже позволил себе сделать некоторые заключения: он имеет право на собственное мнение, и этого у него не смеет отнять никто. И точно так же он категорически настаивал на своем праве менять его: мнение – это не исторический артефакт, ценный просто фактом своего существования. Ничуть: это всего лишь расхожий инструмент. Кое в чем Кронинген был согласен с Фергюссоном: трудно было не заметить преданности Лутича и Ставролакиса своей общине, трудно было не понять это – они создавали с нуля эти невероятные сооружения, до сих пор существовали в режиме предельной экономии, и при этом преуспевали. Именно поэтому они были субъективными. Именно поэтому Кронинген с сомнением относился к тем материалам, которые уже поступили в распоряжении его группы: практически все было подготовлено людьми Лутича или Ставролакиса. А ему хотелось более полной картины. Впрочем, у них был насыщенный день; пора отдыхать. Глобальные задачи подождут до завтра. И что вызывало определенное одобрение у всех коллег Кронингена – так это целые тридцать девять с чем-то лишних минут в марсианских сутках. Отличная возможность выспаться и ничего не проспать. Следующий день был не совсем рабочим и не совсем выходным. Все-таки на Марс прилететь – не на соседнюю улицу за пивом сбегать. Расхождения в технике и коммуникациях, к примеру, были преодолимыми, но значительными; расхождения в этикетах – куда более существенными, часто ведущими к критическому непониманию. В любом случае, группе нужны были медиаторы. И комендант Лутич явился в рань раннюю, чтобы представить им такового. Максимилиан У. Кронинген изучал его; кое-что о нем он знал. Частью из семейных преданий, в которые почти не верил, частью из сплетен, доходивших до него обрывками: мол, любимчик генштаба, человек, которого очень упорно проталкивают на самый верх, личность, конечно, достойная, но двадцать пять лет? Комендант Лутич представлял им Артура Кремера, рекомендовал его как надежного и очень разумного человека, обладающего бесконечными ресурсами, самый важный из которых, – терпение; в этом Максимилиан У. Кронинген был с ним согласен. Он протянул руку Арчи Кремеру для традиционного приветствия, а тот стоял и смотрел на него – настороженно, что ли. Хотя по его лицу не понять. Наконец Арчи, словно нашедший какой-то ответ, пожал руку Кронингену, склонил голову в ответ на механическое «рад знакомству, надеюсь на плодотворное сотрудничество». Молча здоровался с остальными. Комендант Лутич пожелал им хорошего дня, откланялся, на прощание потрепав Арчи по плечу сдержанным, но отчетливо приятельским жестом. Максимилиана У. Кронингена занимали две вещи: почему Артур Кремер так заинтересовался его персоной, и не из-за него ли так скалозубил над Лутичем Ставролакис. И второе занимало его куда сильней, чем первое, чем даже он сам бы хотел.