Две души Арчи Кремера

Глупо было бы заявить, что комендант Лутич и полковник Ставролакис провели бесконечное количество времени, подбирая подходящего медиатора этим ящерам из прокуратуры. Напротив, много времени они провели, обсуждая другие возможные кандидатуры помимо той, которая практически сразу представлялась им оптимальной. Как ни странно, это был не местный. Глупо было бы считать, что местный останется равнодушным к неплохо скрытой, но отчетливой агрессии этих терранских, к их назойливому любопытству и к желанию дискредитировать все, на что упадет их взгляд. Что это будет именно так, Лутич был уверен сразу: сталкивался с их братом, когда сам находился под трибуналом, и ничего, кроме бранной ругани в их адрес, произнести не мог. Сволочи, пусть они и провели расследование тщательно, пусть его оправдали именно благодаря прокурорам. Но и крови те стервецы попили очень много, и едва ли эти будут вести себя иначе; до того момента, когда вся эта братия решит, что виновного нужно все-таки искать не здесь, а там, в смысле на Земле, они все перероют здесь, взбаламутят все места, все отделения–лаборатории–заводы, триста раз намекнут, что в их руках достаточно власти, чтобы раскатать все местное население тонким слоем от Марса до Деймоса, и довольно посмеются, глядя на бессильную злобу местных, ареанских людей. Лутич сам был не уверен, что смог бы выносить этих хищников больше пяти минут в сутки; даже раз в год видеться с ними было куда как достаточно. Ставролакис в качестве медиатора не рассматривался вообще – его бы довели до амока в первые же полчаса, просто интересуясь, что за раззявы служат под его началом, или что-нибудь в этом роде. И другие тоже: Захария Смолянин был бы неплох, но наверняка загорелся бы либо сунуть нос в их коммуникаторы, за что они бы выпотрошили его, либо, заслышав неодобрительную оценку в адрес пилотов, взвился бы и... Счастье, что у него были прямые обязанности, которые делегировать было просто некому. Так что Лутич со Ставролакисом перебирали того и того, и того, и еще того – и приходили к выводу: горяч, вспыльчив, ретив, слишком пристрастно предан Марсу, слишком что угодно. А Арчи Кремер был штучкой в себе, невозмутимым до такой степени, что даже Лутич рядом с ним казался холериком. Он не был местным, что тоже было неплохо – нет этой иррациональной связи с местом, которое многие тутошние давно уже определяли как дом. Он, тем не менее, был очень лоялен местной братии – как-то сразу стал своим, его приняли, не считали чужаком, доверяли, и он оправдывал это доверие. И естественно, Лутич и Ставролакис понимали: Арчи Кремер заслуженно и обоснованно может считаться одним из лучших человеческих ресурсов, условно говоря, что, собственно, прямо соотносится с инструкцией генштаба оказывать все возможное содействие и предоставлять все необходимые ресурсы следственной группе. Вот, пожалуйста, что они и делают. Ответственное дело по уговариванию Арчи Кремера на неприятную миссию взял на себя непосредственно комендант Лутич. Тоже не без умысла. Отчасти он не был уверен, что Лакис уговорит Арчи – скорей, по натуре своей рубацкой просто велит, а тот просто упрется; как подсказывает опыт, начнет ссылаться на параграфы-постановления, в этом с ним даже Лутич не всегда мог тягаться, и все. Помимо этого, не мешало бы выяснить, чем Арчи жив-здоров, как оценивает ситуацию и на чьей стороне выступит. Не то чтобы он крупная сошка, от чьего мнения многое бы зависело, но Лутич предпочел бы иметь его на своей стороне. Вообще, Арчи можно было обнаружить в самых неожиданных местах – чем укромней, тем лучше. Он был странным, этот тип. И Златан Лутич понимал его желание сбежать подальше от любопытных взглядов: было такое время в его бурной жизни, как раз когда он учился жить с половиной квадратного метра искусственной кожи и доброй дюжиной искусственных органов. Ему тогда казалось, что все люди на его пути глазеют на него, а за спиной шушукаются, обсуждая. Это, как ни странно, оказалось самым сложным в реабилитационном процессе – не обучение управлению всеми имплантами, которыми его напичкали, а именно умение не обращать внимания на кажущееся, не подкармливать голоса в своей голове, не вспыхивать от каждого взгляда. Которых, к слову сказать, – голосов и взглядов – возникало очень много – сотни, если не тысячи, практически каждый встречный, как мерещилось Лутичу, считал своей священной обязанностью выразить свое мнение по поводу его внешности, половинчатости человеческого в Лутиче; психотерапевты доказывали ему, что это фигня и неправда, но он-то не мог не переносить на окружающий мир свои страхи и тревоги. Так что для Златана Лутича не было ничего лучше укромного уголка, в котором ему было необходимо притворяться только перед собой, что все в порядке. С Арчи Кремером дело обстояло и проще, и сложней. Едва ли он притворялся; Златан Лутич был почти уверен, что Арчи не казался спокойным, выдержанным, до тоскливого вздоха благоразумным типом, а действительно был таким – и много больше. И едва ли он чувствовал себя в обществе, как тот же Лутич – словно за его кожу, свою ли, искусственную, тысячами зазубренных крючков цепляются дюжины человеческих взглядов. Хотя кто его знает, а вдруг? Но помимо желания избавиться от этого ощущения уязвимости под праздно-любопытными взглядами, Арчи Кремер просто любил отыскивать невероятные места и затаиваться там, проводить часы в медитациях; созерцаниях; седьмом измерении, дьявол его раздери. Например, когда Златан Лутич искал его, чтобы немного поболтать, чуть-чуть помолчать плечо к плечу, самую малость посплетничать о следственной группе, которая должна была прибыть на Марс – возможно, просто пооткровенничать, Арчи сидел на несущей решетке почти под самым куполом административного пузыря. Сидел, скрестив ноги, на его коленях лежала книга – где только откопал. А смотрел вверх, словно подставлял лицо солнцу. Лутич прошел рядом с ним и сел, прислонился спиной к стойке и запрокинул голову. – Я до сих пор не могу привыкнуть к местным закатам, – как-то интимно, почти чувственно признался он. – Они быстротечны, – тихо согласился с ним Арчи. – Каждый раз удивляешься, стоя в темноте, – поддержал Лутич. Арчи улыбнулся. – Здесь красивое небо, – произнес Лутич. – Атмосфера не мешает. Звезды видны иначе. – И солнце тоже не мешает, – хмыкнул Арчи. – По крайней мере, не настолько. – Зато пыль, – скривился Лутич. – Я на себе это ощутил. И тут фигня, – он постучал себя по грудной клетке справа, – и тут не все хорошо, – он стукнул себя слева. Звуки отличались самую малость – справа звучало чуть глуше. Арчи проследил взглядом за его кулаком, поднял глаза на лицо. Лутич продолжил как ни в чем не бывало: – Надя Шеффнер со мной согласна. Показывала статистику: после этих дурацких бурь бронхиты резко скачут наверх и держатся там добрых полгода после. Он замолчал. И Арчи ничего не говорил, сидел, подставив лицо солнцу, прикрыв глаза, и молчал. Казалось, он даже слов Лутича не слышал. – Тебе здесь нравится? – вдруг спросил тот. Арчи открыл глаза, посмотрел на него, склонил голову к плечу, поднял брови. – Мне здесь очень нравится, – ответил он. И хрен его знал, на что он отвечал, подумал Лутич: здесь, под куполом – здесь, на Марсе? Осмотрев Арчи, снова поглядев на небо, он сказал, стараясь говорить неторопливо, по возможности бесстрастно, но не безразлично: – Меня очень удивило, что тебя послал сюда генштаб. На практику. Можно подумать, адмиралов оттуда часто ссылают на практику на Марс. Арчи дернул уголком рта, но взгляда не отвел. Он продолжал смотреть на Лутича. – С другой стороны, какое бы дело генштабу до простого курсанта, а, Арчи? – продолжил тот. Арчи прикрыл глаза. Самое интересное: Арт, давно развивший в себе любопытство по отношению к речевым тактикам людей, всегда интересовавшийся, почему так, почему так, здесь настороженно молчал. Сам Арчи лениво раздумывал, что именно Лутич хотел от него. Можно было решить, что тому нужно было нечто исключительно корыстное. Но как это вязалось с личностью Лутича, вынужденно думающего о всем социуме в первую очередь – по долгу службы, о Ное Де Велде – тут уж по личному убеждению, и ни одна сволочь не смеет его разубеждать, а о себе – почти никогда? Только если это «нечто» было именно что связано с судьбой города. Но зачем ему Арчи – пришлый, посланный генштабом и в его же объятья возвращающийся, не стремящийся поддерживать отношения с местными, хотя и не чурающийся их, когда местные настаивали, чтобы называть Арчи своим приятелем. Комендант Лутич, самоназначенная эгида Марс-сити. – Как ты себя чувствуешь, курсант? – неожиданно спросил Лутич, усевшись напротив. Арчи выпрямился, свел брови к переносице, недовольно посмотрел на него. Лутич усмехнулся, сжал-разжал левую руку. Затем сложил обе на животе. – Не доверяешь? – легко предположил он. – Это разумно. Не «верно», не «правильно», а разумно. И замолчал. Не спешил говорить и Арчи. Он не понимал, чего хочет от него Лутич. Чего конкретно; что это должно быть как-то связано с его должностью, Арчи был почти уверен. Вопрос в том, что. А солнце подбиралось к горизонту. Кромка кратера в нескольких десятках километров на запад уже была чернильно-черной, и если набраться терпения, можно было проследить, как терминатор – граница дня и ночи – подбирается к ним. На небе все ярче светили звезды, при желании где-то над головой можно было различить Фобос. А если поднапрячься, то киберглаз и искусственные спутники мог бы разглядеть. Златан Лутич смотрел вверх – то на купол, который, кажется, не мешало бы почистить, надо Лапочку Смолянина подрядить, чтобы он дронам нужные программы составил – или заставил кого-то еще. Солнце было удивительно мирным последнее время – жди пакостей. На Земле солярщики прикидывали вероятности супермощной солнечной вспышки, а Лутич им и без всяких сложных вычислялок мог сказать: не раньше следующего года. Почему так, он не знал, наверное, спасибо микросхемам слева в лице, но они были чувствительны к этой дряни, а пока – молчали. И еще ему хотелось проделать кое-что с Ноем. Сладким, непослушным, невинным, искренним, жадным до нового и всепрощающим Ноем. Например, привязать его к кровати, для начала только за руки, завязать глаза и проверить, так ли чутко его тело, как душа. На синих простынях – чернильно-синих, как небо. И его волосы будут на подушке, как хвосты комет, не иначе. И ноги, как ручьи Млечного пути. Главное, не заерзать от таких мыслей и не навернуться с решетки. Так что Лутич смиренно вздохнул, открыл глаза – и удивился, тысячный раз, наверное, за все время на Марсе, а то и больше – а ведь сколько раз он просто не обращал внимания на закаты по самым разным причинам, то занят был, то просто спал: небо было черным. Бархатно-черным, покрытым платиновой пылью звезд. Он покосился на Арчи и только успел перехватить слабую лукавую усмешку, и мальчишка по-прежнему улыбался небу. – Знаешь, я сейчас как вспомню, когда проснулся после комы, а у меня ни руки, ни ноги, и кругом темнота, – вдруг сказал Лутич. – И какие-то ублюдки натужными радостными голосами говорят, что мне повезло, что я остался жив. Как будто жизнь стоит того, чтобы жить наполовину. А ведь стоит, Арчи. Оно и наполовину – если сердце такое, то даже с безупречным телом живешь наполовину. У нас замечательное небо, правда? Он смотрел на Арчи и улыбался. Арчи – кивнул. Было темно, наверху – только габаритные фонари, чтобы дирижаблям и летающим дронам ориентироваться, а от них света всего ничего. И оба они – Арчи и Лутич – не сомневались, что собеседник различит жест. – Знаешь же, как я обзавелся... своей иной половиной? Арчи покачал головой. – Облучился. Самое интересное – за меня бились лучшие врачи. Офигенный эксперимент. Для них. Какие-то новые терапии и прочее. Уж это-то Арчи испытал на собственной шкуре. Офигенный эксперимент, но в другой области. Трансплантация мозга, например. В искусственное тело... – Правда, часть тканей не удалось спасти. Кстати, я до сих пор не знаю, что там за фигню они со мной делали. Пытался разобраться, но это все так заумно написано, что даже бутылки Эсперансиной водки не хватает, чтобы не завыть. Уроды, хоть бы объясняли толком. И это было Арчи знакомо. Тот же гений нейрохирургии, получивший за эксперимент не только семьдесят тысяч койнов, но и звание почетного доктора от семи университетов, но и возможность бесконечно трепаться о своем гении. И ни слова об Арчи – только «объект», только «проект». Наверное, встреть тот жлоб Арчи, он бы и не узнал его, потому что ему было наплевать. На Арчи – наплевать. На свои возможности – очень даже наоборот. Кронинген любил вещать о том подарке судьбы, позволившем совершить невозможное, в таких вот выспренных многосложных словах, от которых потряхивало Лутича. Так что Арчи кивнул – и посмотрел куда-то в сторону: Кронинген до сих пор пользовал ту операцию, чтобы похвастаться, а у Арчи до сих пор саднило читать о себе как об объекте, хуже – о полностью объектифицированном мозге, и не более. И всегда будет саднить, наверное. Он молчал. И Лутич молчал. Небо было совсем черным, в нем не было синевы, которая привычно воспевалась терранскими поэтами; оно было утыкано звездами, яркими, выпуклыми, четкими настолько, что казалось: руку протянешь – достанешь, главное о грани не порезаться. Они, драгоценные звезды эти, складывались в иные конструкты; Лутич вспомнил занимательную книжицу, которую случайно обнаружил в сети, один из первых астрономов отследил звезды, знакомые с Земли, выяснил, в какие созвездия они будут входить, если смотреть на них с Марса, и попытался, насколько ему хватало фантазии, предложить имена для них. Забавное занятие, как раз для чокнутых, которых здесь, на Марсе, что-то около семидесяти процентов. И остальные, для которых это возможность хорошо заработать и прославиться, не более. Отбыли положенный по контракту срок, дождались «Адмирала Коэна» и усвистали обратно на Землю тратить заработанные за марсианское время койны. Суммы выходили очень приличные, плюс к этому репутация человека, прошедшего школу жизни на Марсе – вроде как она стоит куда больше, чем то же, но на Земле. И вроде как выходило, что такие ништяки стоили непоправимых изменений в здоровье, вроде похеренных суставов, сосудов, костей, вроде предположительно повышенного риска развития аутоимунных заболеваний, вроде неприятных изменений в микробиотике всех тканей. – Они умеют говорить так, чтобы не сказать ничего, – неожиданно сказал Арчи. – Верно, – почти сразу подхватил Лутич. – Как будто оттого, что пациент понимает, что за фигня с ним творится, он проживет меньше или откажется от лечения. Он помолчал. Затем решился: – Скажи, малыш, а как ты-то оказался в этой коробке? Арчи уставился на него. Задумался. Лутич встревожился. – Арчи, послушай, если тебе неприятно об этом говорить, без проблем. Я просто считал. Это, конечно, мой опыт, но я вполне среднестатистичен, и из моего опыта реабилитации тебе должно быть не больше пятнадцати, когда с тобой это сделали. Как? Как, черт побери! – рыкнул он. Арчи слабо улыбнулся. – Я был очень болен. Очень болен. С самого рождения. Мне было меньше пятнадцати, это точно. По сути, реабилитация была признана удачной не так давно, – задумчиво говорил он. – Я могу не сообщать подробности? – Ублюдки, – зашипел Лутич и встал. – Генштаб, да? Эксперимент, да? – Генштаб. Эксперимент. – Согласился Арчи. – Некоторые технологии применяются на практике. Очень успешно. Спасают жизни. Так что эксперимент имел смысл. Лутич сел перед ним на корточки, потрепал по плечу, вцепился в него. Арт недоуменно молчал – забавно было: искин, молчащий, а в его молчании звучит эмоция. Жест Лутича можно было расценить как угрозу, тем более на высоте четырехсот с лишком метров; и как раз угрозой он не был, а чем-то другим. Арчи забавлялся недоумением Арта – и понимал, что говорил ему Лутич. Встав снова, пройдясь на пару метров, замерев, запрокинув голову, Лутич судорожно вдыхал-выдыхал. – У меня замечательное тело, – тихо сказал Арчи. – Замечательный искин. Я уже живу как минимум на восемь лет дольше максимального срока жизни. И я могу куда больше, я способен на невероятное. Это все-таки стоит той дряни, комендант. Вы так не считаете? Лутич повернулся к нему. – Сюда я забраться бы точно не смог. Вообще, меня бы ни в коем случае не допустили бы до интрагалактического полета, иначе я превратился бы в несколько литров однородного желе, – усмехаясь, рассуждал Арчи. – Нет, на самом деле, все хорошо. Он встал. – Но я очень благодарен вам. – Улыбка Арчи стала натянутой. – За понимание. Вы все-таки правы, две половины могут остаться двумя половинами, а могут стать чем-то куда большим, чем просто сумма двух частей. Правда? – Златан, – буркнул он. – И это, давай уж на ты. После таких разговоров либо смертным боем биться, либо брататься. – Это честь для меня, – просто ответил Арчи. – Это для меня честь, – выдавил Лутич. Моргнул, отвернулся – вправо. Чтобы нечеловеческий глаз этого щенка не разглядел позорно поблескивавшего правого, «родного», способного плакать глаза. И был еще разговор – в более формальной обстановке: в его кабинете. Арчи сидел в кресле, Лутич проверял, достаточно ли увлажнена почва у цветов – количеством что-то около двадцати. Было время, печально вздыхал он, когда у него было ровно ни одного растения. Было время, когда он считал, что ему очень хорошо, просто замечательно одному. Арчи удивился, когда Лутич попросил его присоединиться к следственной группе в качестве медиатора. Лутич бодро кивнул. – Именно ты. У тебя феноменальная выдержка, честно скажу, нечеловеческая. С этим-то спорить не будешь, – подмигнул он. – У тебя очень острый ум и соображалка что надо, и на тебе где сядешь, там и слезешь. Ты же понимаешь, малыш, что я посылаю тебя в пасть к акулам. Они, конечно, будут сытыми поначалу, но это не помешает им захотеть развлечься за счет бесплатной жертвы. Ты же понимаешь, что сюда не пошлют абы кого. Так что и развлекаться они будут соответственно. Он переплел пальцы, задумчиво изучил ногти. Арчи молчал. Лутич произнес тише, не так бодро, но куда более искренно: – Это личная просьба. Я даже уверен, что ты бы отбрехался от Лакиса, если бы он вздумал тебе приказать. Ты, конечно, в его подчинении, но не так, чтобы полностью и абсолютно. И я понимаю, что ты можешь не хотеть заниматься именно этим. Работенка, признаюсь, дрянная. Я не уверен, что сам бы выдержал. А ты – выдержишь. По всему, что я о тебе знаю, я уверен, что ты справишься. – Он шумно выдохнул. – Они, твари, нужны здесь, чтобы выяснить, что да как да почему, чтобы все доказать, и чтобы там на Земле приняли меры. Мы-то здесь и так примем, и без этих. Но мы еще слишком зависимы от терранских. – Лутич скрипнул зубами. – Нам нужны терранские ресурсы. И, Арчи, нам нужны хорошие терранские ресурсы, а не всякая дрянь, из-за которой такие штуки случаются. Так что мы кровно заинтересованы в расследовании. И я должен сказать следующее: я не сомневаюсь, что они все сделают правильно. Я просто хочу, чтобы они сделали это все правильное максимально быстро и эффективно, и чтобы они хотели сотрудничать. А если в их поле зрения окажется кто-то темпераментный, они будут отвлекаться, или развлекаться, или еще что. Как-то так. Арчи согласился. Хотя он был скорей терранцем, чем ареанцем. Хотя, узнав, кто возглавляет группу, долго сидел неподвижно и отказывался от всяких контактов, не реагировал на жалобные обращения Арта, который не на шутку взволновался. Хотя, изучив досье на этих ищеек, которые раздобыл вездесущий Захария Смолянин, а Лутич ничтоже сумняшеся выслал ему, сказав только: «Узнают, что мы это на них имеем, – размажут тонким слоем отсюда до Цереры», – Арчи захотел в пять раз сильней НЕ встречаться с ними. Благо у него была не одна возможность избежать встречи с этими птеродактилями – до просьбы Лутича. Самым смешным было, что Арчи был согласен с ним: лучше него медиатора на Марсе не было. Сам Лутич, если бы не был комендантом и занят по самые гланды, едва ли выдержал бы больше недели в обществе этой ядовитой дюжины, и не спасла бы его ни выдержка, ни мантры о будущем Марса. Лакис продержался бы чуть дольше, но контакт бы наладил исключительно с военпроками, а гражданские измывались бы над ним от души. Остальные в расчет просто не принимались: либо квалификация не та, либо характер, и их обязанности тоже никому не спихнешь, так что они тянули бы двойное бремя. Нехорошо. Но Кронинген. Похожий на своего троюродного, что ли, дядю: длинный, жилистый, осанистый, узколицый, апатичный, способный говорить много и красиво – и так, чтобы ни одна сволочь не поняла, о чем он вещал, рьяно блюдущий свои интересы. Не очень похожий на дядю – как-никак разные ветви Кронингенов. Одни традиционно врачи, другие традиционно юристы, были еще одни с севера – торговцы патентами, те еще шельмы, по сравнению с которыми даже папенька Максимилиана У., Авессалом Кронинген, мог сойти за трепетную институтку. Максимилиан У., кстати, был куда ближе северным Кронингенам, решил Арчи, поизучав его действия в паре дел. И так он был двуличен, вроде сонный, а затем выстреливавший и впивавшийся в жертву ядовитыми зубами, что поневоле проникаешься к нему восхищением. А потом понимаешь: а ведь это и при нем состоишь медиатором. При далеком племяннике того Кронингена, который жадно ухватился за возможность отточить свое мастерство на нем, Арчи, и плевать, что эксперимент был условно легальным и безусловно неэтичным. Ставролакис на следующий после того с Лутичем разговора день подошел к Арчи, долго стоял рядом с ним. Арчи выпрямился, склонил голову, поднял брови. – Ты молодец, Кремер, – сказал Лакис. – Адова работенка тебе предстоит. В его голосе звучало и кое-что иное: почтение к человеку, который, пусть и опосредованно, но очень весомо должен был способствовать оздоровлению марсианского общества. Ну и еще облегчение, что не Лакису и никому из его людей не нужно будет сталкиваться помимо крайне необходимого с теми ищейками. Арчи неожиданно развеселился: он совершенно не чувствовал себя жертвенным агнцем и тем более не хотел быть героем. Хорошо, что другие совершенно не обращали внимания на настроения местных политиков. Араужо сказал только: – Сволочи, этим бюрократам волю дай, так они весь гарнизон по своим побегушкам посылать будут. Арчи был уверен, что сами следователи постараются избавиться от него как можно скорей, когда решат, что более-менее освоились в местных условиях: им лишний свидетель совсем ни к чему. Так что он искренне и убежденно успокоил Араужо, что обязательно и непременно примет участие в следующем вылете космолета малого класса, который был всего лишь «Моноцефалом», но все-таки был способен захватить и дотащить до Марса маленький астероид, если, конечно, «Триплоцефал» еще не будет летать. Впрочем, стоя перед Кронингеном – Максимилианом У., не другим, не похожим, но узнаваемо Кронингеном, Арчи испытывал невероятное – гнев. Арт тревожился – не понимал, что за странное поведение мозга, и пытался определить причины. Арчи отказывался ему объяснять, потому что сам не до конца осознавал их. Кронинген же, Максимилиан У., напоминал себе Арчи, внимательно смотрел на него, словно сканировал; по его лицу невозможно было понять, знает ли он, что за артефакт стоит перед ним, или не знает, а если знает, то что думает – забавляется, или ему плевать на Арчи, как плевать тому Кронингену на презренных людишек, на которых он совершенствует свое мастерство, и не воспользуется ли этот Кронинген удобным объектом, чтобы отточить какие-то свои умения. Хвала генштабу за невероятно ловкого искина. Арт умудрялся вполне достойно реагировать на вопросы-расспросы этих следаков, пользуясь лишь периферийными когнитивными алгоритмами Арчи. Сам же осторожно осведомлялся: с Арчи все в порядке? Не хочет ли он вступить в разговор? Арчи худо-бедно понял, что имел в виду Лутич, говоря, что это – кровопийцы, все двенадцать человек. Они принимали услуги медиатора как нечто само собой разумеющееся, требовали универсальной эрудиции и высшей квалификации, но при этом ни один из них не пытался как-то расположить его к себе. У Арчи сложилось отчетливое впечатление, что целью каждого из них было проверить, как быстро он выйдет из себя. Они состязались в остроумии, выбирая объектом местные реалии и людей. Долго и со смаком обсуждали, как сильно не помогал Захарии Смолянину дедушка и как счастливо младшее поколение Смоляниных, что то существо, отдаленно походящее на человека, обосновалось на Марсе, подальше от Земли; выясняли детали той неудавшейся операции под руководством Лутича, после которой тот устроил в штабе гарнизона маленький бадабум, и долго и со смаком предполагали: после того облучения и с теми имплантами Лутич состоятелен как мужчина, или лучевая болезнь – болезнь для всего, а прежде всего для яичек, а посему оные у него – все-таки родные и нефункциональные или протезы? И обращались к Арчи, как бы между прочим, как бы за уточнением, и пока один допытывался, остальные изучали его. Арчи парировал; огрызался; осведомлялся о каких-то не очень приятных деталях из биографии спрашивавшего или его знакомых, которые – детали так или иначе могли послужить ответом по аналогии, а прозвучав, причиняли дискомфорт, – и сохранял на лице вежливую, механическую улыбку, которая не смогла бы самому внимательному человеку сообщить ничего, только лишь что Арчи находит их общество забавным. Ему мстили за это, отправляя восвояси, даже когда нужно было обсудить какие-то незначительные детали, связанные с расследованием лишь опосредованно; Арчи не возражал. Его возвращения требовали, причем категорическим тоном и в резких выражениях; Арчи возвращался, методично исполнял все требования, связывался с Захарией, чтобы обеспечить сеанс на мегакомпьютере; связывался с Лакисом или его подчиненными, чтобы следователи могли в очередной раз допросить их; добывал ресурсы, организовывал помещения, вылазки за пределы города и прочее – и отказывался выходить из себя, что непомерно раздражало их. Местные тоже показывали зубки пришлым. Арчи невероятно развлекся, следя за организацией вылазок: когда этот ублюдок Кронинген, который Максимилиан У., поставил Лутича в известность, что он и трое коллег просто обязательно должны лично осмотреть космодромы и намерены начать с учебного, а затем добраться и до Олимпа, тот с огромным удовольствием отправил их к Лакису, а тот с наслаждением заставил пройти недельную тренировку, включавшую обращение со скафандром, экстренную посадку и высадку из автомобиля, поведение в чрезвычайных ситуациях и оказание первой медицинской помощи. И разумеется, практически вся часть собиралась, чтобы созерцать прокуроров за таким нелегким делом. Чтобы простой люд да отказал себе в удовольствии полюбоваться на то, как эти элегантные, самовлюбленные, высокомерные сволочи чертыхаются, нервно косят в сторону веселящихся групп, скрежещут зубами и нервно переплевываются куцыми фразами, в которых проклинают все и вся? По большому счету, вылазку можно было организовать так, чтобы им не приходилось влезать в скафандры; если бы они все-таки настояли на личном осмотре места ЧП, то и Ставролакис мог бы ограничиться двухчасовыми тренировками – ничего из этого не противоречило нормативным документам. И наверняка сами следователи понимали это, пусть это дошло до них не сразу. Были и другие неочевидные пакости, которые подготовили им шутники из космопорта: например, подсунули скафандры для выхода в открытый космос, а не на поверхность Марса; разница в полутора сантиметрах защитного слоя, подвижном каркасе – и в двадцать килограммов, не в пользу последнего. Внешне они были похожи, первые могли применяться и на Марсе, на том же Олимпе, например, но были куда более громоздкими. Прокуроришки пыхтели, народ радовался. Лакис хмурился, якобы сомневаясь, что может допустить к выходу на поверхность таких недотеп. Валерий Кемпер признался одним вечером, наплевав на Арчи, стоявшего рядом с дверью, что имел в виду все эти осмотры, его затрахала эта тренировка, как не затрахала предпоследняя сессия в университете, у него ноет все тело, и он хочет только одного – изодрать в клочья скафандр. Арчи подумал, не перестарались ли ребята. Кронинген же, тоже измочаленный, полулежащий в кресле с устало прикрытыми глазами, сверкнул злым взглядом из-под тяжелых век. – Ты никогда не был первокурсником, Валерий? – очень недовольно спросил он. – В смысле? – набычился Кемпер. – Ты никогда не приходил в новую школу и новый класс в середине учебного года? – В смысле? – нахмурившись, спросила Зиновия Эркель. – И никогда не слышал о моббинге? – продолжил допытываться Кронинген, а затем требовательно спросил у Арчи: – От нас ведь не ждут, что мы откажемся от осмотра? – Ни в коем случае, – вежливо улыбнулся Арчи, с любопытством глядя на него. – Ставки семь к одному, что вы дойдете до конца. Но наблюдать за тренировками тоже доставляет удовольствие. «Что и требовалось доказать», – было написано на лице Кронингена, откинувшегося назад и закрывшего глаза. – И что, мы не должны будем носить эти образины? – угрюмо спросил Кемпер. – Нет. Вы можете обойтись обычными усиленными наземными, а не космическими, – усмехнулся Арчи. – Но если вы действительно настаиваете на вылазке завтра, я все же порекомендовал бы последние. – Почему? – насторожился Кемпер. Кронинген приоткрыл глаза. – Из-за солнечной активности. Возможны вспышки на солнце, которые здесь не поглощает атмосфера в сорок тысяч километров, как на Земле. – А послезавтра? – полюбопытствовал Кронинген, усаживаясь поудобней, принимая обычный, невозмутимый вид и выглядя вполне пристойно. Арчи пожал плечами. – Терранские астрофизики считают, что пик активности придется на завтра. Эмпирически могу сказать, что вероятность того, что они правы, где-то около семидесяти процентов. Скорее всего, обычный день. Кемпер грохнул кулаками по столу, начал было подниматься, но ограничился тем, что пнул многострадальный стол. Зиновия Эркель сидела, прикрыв глаза рукой, качала головой и тихо смеялась. Кронинген, казалось, дремал. – С-суки, – прошипел Кемпер, вставая. Он направился к двери, остановился в полуметре от Арчи и рявкнул ему в лицо: – Не дождетесь! – Мы и не сомневались, – поднял бровь Арчи. Они были гадами, это бесспорно, но работали на совесть. Провели на площадке два с лишком часа – полный резерв кислородных баков; попытались потребовать, чтобы им сменили пустые баки на полные, и продолжить, но Арчи встал перед Кронингеном и невозмутимо, но категорично потребовал у него и его коллег отправиться в укрытие. – Я могу вызвать дежурных, – спокойно сказал он. – Но после этого ни комендант Лутич, ни полковник Ставролакис не дадут вам – всем – разрешения на работу вне помещений. И этого не изменит даже адмирал Аронидес. Эркель чертыхнулась. Кемпер гневно топнул ногой. Кронинген повернул к ним голову. – В помещение, – приказал он, не сводя взгляда с Арчи. Его коллеги уже были в шлюзе; Кронинген все еще стоял и смотрел на Арчи. А тот – на него. Комм скафандра Кронингена подавал недовольный звук, уведомляя, что кислорода становится критически мало, визор шлема запотевал изнутри. Кронинген был очень недоволен, но развернулся и пошел к шлюзу. Лакис согласился еще на два часа на поверхности, но после перерыва в четыре. Кронинген хмуро посмотрел на него и прошел в конференц-зал. Валерий Кемпер перебрасывал данные на компьютеры, Зиновия Эркель делала пометки на доске. Джефферсон Обаде стоял рядом с автоповаром, просматривал сообщения на личном комме. Максимилиан У. Кронинген расстегнул воротник комбинезона и подошел к Эркель. Через пять минут была налажена конференц-связь с остальными; еще через семь минут им было плевать на все и вся. Через три с половиной часа они готовились к еще одному выходу на поверхность. Лакис подошел к ним. – Условия не самые лучшие, – сказал он Кронингену. – Поднимается ветер, пыльность повышенная. Видимость пока восемьдесят процентов, за час может свалиться до пятидесяти. Кронинген кивнул. – Нам достаточно видимости в пятьдесят метров, – сухо ответил он. Подумав, спросил: – Это нормально, что Кремер не использует скафандр? Даже обычный планетарный. – Мы тоже удивлялись поначалу, – пожал плечами Лакис. – Для него нормально, другой бы сдох от холода или еще чего, если бы лучей не нахватал. Кронинген кивнул. Он отчего-то задержался перед шлюзом, постоял, глядя на люк. Затем все-таки вошел внутрь. Арчи же Кремер внимательно слушал перебранку Араужо и Лутича. Первый требовал, чтобы второй помог ему убедить Лакиса, черта, дьявола разрешить полет «Триплоцефала». Пробный, хотя бы за четыреста тысяч километров, тем более они там выцепили прехорошенький миниатюрный астероид с очень плотным ядром, предположительно из металла платиновой группы. Ну разве не прелесть? Астрофизики в восторге, потирают ручки, разрабатывают стратегии маневра. Лакис настаивает на еще одной проверке всего – динозавра, площадки, здоровья Араужо, жены, тещи и собачки. И самое главное – гадский лапочка Смолянин дудит с Лакисом в одну дудку и саботирует все попытки навигаторов получить доступ к мегакомпьютерам, чтобы рассчитать полет. «Корабль с тремя компьютерами нуждается во внешнем операторе», – задумчиво отметил Арчи. «Три компьютера «Триплоцефала» выполняют разные функции, лишь отчасти дублируя друг друга. Соображения безопасности, бла-бла», – охотно отозвался Арт. У него все лучше получались шутки, хотя иронию он распознавал с трудом и только с помощью Арчи. «Это было бы интересно», – мелькнуло у Арчи. «Это было бы очень интересно», – согласился Арт. На пару мгновений Арчи представилось: лохматый зверь хитро щурится и потирает лапы. Араужо доказывал, что краткосрочные вылеты на мелких околопланетных консервках унижают марсиан, тем более что «Триплоцефал» полностью функционален; Лакис размахивал заключениями техников, которые требовали еще одной проверки посадочной площадки. Остальные либо угрюмо молчали, либо тихо роптали: экспедиции «Триплоцефала» ждал весь Марс. Арчи же подозревал, что Лакис тянул, пока двенадцать птеродактилей не сообщат хотя бы промежуточные результаты, – чтобы получить еще одно подтверждение безопасности взлета-посадки. Почетная миссия по доставке четверых из них с учебного космодрома в жилой пузырь досталась Арчи Кремеру. Остальные были слишком заняты, у них закончилась смена, и вообще: «Ты их нянька, тебе их сопельки и вытирать». – Вы обладаете сверхспособностями даже на фоне невероятных ареанцев, – сказал Кронинген. – У вас невероятная работоспособность, Артур. После полутора полноценных смен вы бодры и свежи и везете нас домой. Арчи пожал плечами. Машиной управлял собственный компьютер, при необходимости Арт вмешался бы; Арчи просто сидел в удобном кресле и смотрел в сторону, на закат, куда угодно, но не на Кронингена. Его коллеги дремали сзади, он – смотрел на Арчи. Освещение в салоне было приглушенным и настроение создавалось странное. Напряженное. Провоцирующее на откровения, как ни странно. – Вам говорит что-нибудь имя Альдобранда Кронингена? – спросил Максимилиан У. Арчи повернулся к нему. – Он одержим своей профессией. Я считал его хвастуном одно время, – задумчиво говорил Кронинген, изучая его. – Даже считал, что некоторые намеки – это его желание представить желаемое за действительное. Мой дальний родственник. Зануднейший тип. Так как? Говорит? Арчи помолчал, кивнул. Кронинген посмотрел назад, на коллег. – Не хотите заглянуть на чашку кофе и обсудить дядю Альдо? – предложил он, снова глядя на Арчи. В ответ на его поднятые брови Кронинген пояснил: – Я действительно не думал, что это возможно. Такие вещи, такие операции достойны всемирной огласки. Вспомните, какая шумиха сопровождала трансплантацию первой искусственно выращенной руки. А в вашем случае речь идет о чем-то куда более значительном. И ни слова об этом. Невероятнейшее событие замалчивается, его результат известен крайне узкой группе людей. И я в недоумении – вы действительно только и будете, что мотаться по гарнизонам и заниматься медиацией? Это колоссальное расточительство ваших возможностей. – Я делаю это по личной просьбе коменданта Лутича, – прохладно отозвался Арчи. У Кронингена нервно дернулись ноздри и плотно сжался рот. Он уставился на дорогу. – В таком случае я не совсем понимаю логики коменданта Лутича. Странное использование уникальных ресурсов, – не самым дружелюбным голосом произнес он. Арчи не сдержался: хмыкнул. Усмехнулся. Это смотря с какой точки зрения смотреть. Лутич был доволен: ареанский социум существовал вполне себе неплохо, изолированный от этих – следаков – идеальным буфером в виде Арчи Кремера, а этот прокурорский микросоциум не чувствовал дискомфорта, потому что изолятор был действительно хорош. – Уникальная способность коменданта Лутича разглядеть в знакомом незнакомое, – усмехнулся он. Автомобиль начал тормозить перед воротами. Арчи сидел неподвижно. – Такие вещи, как прибытие, совершаются в автоматическом режиме? Воистину, Марс полон ресурсов, – желчно отметил Кронинген. – Не в автоматическом, – поправил его Арчи. И чуть тише добавил: – Мой искин подключен к компьютеру машины, руками размахивать нет нужды. Стоя рядом с дверью в шлюз, Кронинген повторил Арчи приглашение на кофе. Обаде с любопытством осмотрел Кронингена; остальным было наплевать, чего руководитель группы хочет от медиатора, тем более Кронинген одним и тем же тоном – тем, которым только что говорил с Арчи – мог делать комплименты троюродной бабушке, а мог допрашивать подозреваемого, которого очень хотел упечь на пожизненное. Кто его знает, что Кронингену нужно от медиатора, может, план следующего месяца обсудить. В своей комнате Кронинген указал Арчи на кресло, уселся напротив, велел автоповару делать кофе. – Мне все-таки не показалось, и вы не очень дружелюбны ко мне, – светским тоном начал он. Словно о погоде. Хотя Арчи не назвал бы это нейтрально – «недружелюбностью». – Я, признаться, одно время думал, что где-то перешел вам дорогу. Но подозреваю, что причина все-таки в дяде Альдо, и вы переносите на меня эту недружелюбность. Вы недовольны результатами операции? – Вполне доволен, – вежливо ответил Арчи. – Тогда в чем причина вашего неожиданно эмоционального отношения? Арчи помолчал. Слова как-то не подбирались. Наконец он сказал: – Сама эта, с позволения сказать, операция была некоторым образом неожиданностью для меня. Это раз. Профессор Кронинген один из немногих, кто очень успешно объектифицирует меня. А меня исследуют очень многие. – Он сжал челюсти. Кронинген нахмурился. – Но овеществление меня получается как бы не исключительно у Кронингена. И три. Представьте себя на моем месте и скажите: я должен быть рад такому подарку судьбы? Кронинген встал, поставил перед Арчи чашку, снова уселся. Произнес: – Я благодарен вам за откровенность. И рад, что вы сочли возможным довериться мне. Я все-таки рассчитываю, что сотрудничество со мной оказывается более приятным. Арчи поднял брови и улыбнулся. – Я тешу себя надеждой, – добавил Кронинген и поднял чашку. – Ваше здоровье. Арчи тихо засмеялся. – Это глупейший тост в мою честь, – ответил он и поднял чашку. – Совершенно бессмысленный. Ваше здоровье. Кронинген пожал плечами и устроился в кресле удобней. У него было превосходное настроение.