Паяцида

У всякой истории, события, развязки имеются предпосылки, своя неповторимая биография; ничто не происходит просто из-за того, что в последний момент Вселенная решила взбрыкнуть, и случайности не случайны. Меня зовут Веня Коровьев. Для друзей просто — Веня, некоторые называют меня Фаготом — некоторые, достаточно бескультурные, чтобы уважать погоняла и не уважать имена-фамилии. К клетке у меня сознательное отвращение, но дела это не меняет. Мне двадцать три, я молод, приятен внешностью, не страдаю социопатическими наклонностями, у меня обеспеченные родители и красивая девушка из хорошей семьи. В общем, открыты все дороги в жизни. И я выбрал среди них свою тропинку, занялся любимым делом (пусть родственники не слишком-то одобряли... но так вышло, что им, в сущности, все равно). Я фотограф. ...— Отлично, Крис, ты лучшая! Так, а теперь... Угум, вот так... Богиня, чудо! — мои преувеличенно восторженные возгласы перемежаются хищным щелканьем (фирма). Под пристальным взором единственного механического глаза искренне наслаждается происходящим моя прелестная Крис, меняет позы и выражение лица от заманчивости стеснительной гарриды до хищной игривости кошки. Мы с ней знакомы задолго до появления моего увлечения, и ей оно пришлось по вкусу, как и все остальное. Кристина — невысокая девушка со слегка резковатыми чертами на округлом лице, непослушными рыжеватыми волосами, заплетенными обычно в две детские косички, делающие ее похожей на девочку-бунтарку, но теперь выпущенные на волю, разбежавшиеся по сердитым плечам. Карие глаза прячут где-то в глубине радужки будто бы золотистые искры. Больше всего я обожаю в ней именно эти искорки, бесконечно крохотные солнца, тонущие в теплых морях далеких галактик. Как будто я и она — оба — умеем мечтать. Как будто я и правда люблю ее. Глупо, конечно, говорить всерьез о любви в двадцать три, когда ты еще не прочувствовал жизнь в полной мере, когда ты еще не способен проанализировать все происходящее с холодной головой... остывшим сердцем... С другой стороны, когда еще, если не сейчас? — Вень, ты не обращаешь на меня внимания, — плаксивый голос Кристиночки с некоторым запозданием пробивается сквозь пелену задумчивости; она обиженно надувает губки и теперь исподлобья сверлит меня взглядом. Я тут же делаю снимок. Видимо, я слишком ушел в себя, забыв о позирующей передо мной богиньке; бывает, мне с детства говорят, что я зачарованный. Хлопаю глазами. — Что? Прости, солнышко, я немножко задумался, — подхожу к ней с виноватой улыбкой, беру ее тонкие пальчики в свои и тянусь губами для примирительного поцелуя, но она отворачивается. Тогда я обнимаю ее сзади. Вдыхаю осторожно, прижимаюсь губами к макушке. К поглощающей меня смешливой нежности примешиваются невнятные чувства, их легко выделяет, но не может идентифицировать мой внутренний наблюдатель. Смущение? Опаска? Тяжелый револьвер с отполированной желтой рукоятью сандалового дерева поет короткую песнь, соприкоснувшись с позолотой классического однозарядника Крис. По коже пробегает неприятный холодок. *** Я иногда пишу дневник. В последнее время необходимость изливания на бумагу мыслей встала особенно острым углом. Мне нужно вести хронику испытываемых чувств, потому что мне не по себе, и я ищу причину дискомфорта. Наверное, дело в Крис. Мы с ней встречаемся уже несколько лет, но я относился к этому как к данности, рутине, не испытывая при этом никаких особенных чувств. Теперь появляется привычка размышлять обо всем на свете, и в том числе о наших отношениях. У каждого человека есть некое личное пространство. Например, неадекватный насквозь фальшивый Кастанеда описывает его как невидимую сферу с ядром, и две сферы, несмотря на размеры и форму, никогда не соприкоснутся друг с другом. Тем не менее с появлением в душе непривычных мыслей и эмоций я ощущаю все явственней, что единственный по-настоящему близкий (приблизившийся, можно сказать) человек — Крис — начинает входить в этот ореол недозволенности, с электрическим треском и повысившимся в десятки раз напряжением. Боязно сделать шаг. Есть, знаете ли, такая штука, называется "шаговое напряжение". Поэтому приходится просто стоять на одной ноге и смотреть, что будет дальше. И еще. Ввиду толерантности, приведенной в стране в абсолют, постепенно ширящееся эго оказывается зажатым в тиски, это чувствуется почти физически. Искусство невозможно выплеснуть в произвольную сторону, чтобы не заляпать окружающих. Оставлены только узкие коридоры терпимости, которые не задевают тех, кто милосердно придерживает твою жизнь на краешке дула. Нет цензуры страшнее общественного мнения в наше время. Поэтому моя фотография — стерильна и плоска, не вызывает в душе ничего, кроме легкого притершегося одобрения. Тошнит от этого дерьма. *** Сижу дома в одиночестве. В последнее время я что-то зачастил с меланхолией; раньше мы постоянно где-то шатались с Крис или Кирей, просто гуляли или бродили по выставкам, заходили на встречи сторителлеров, снимали фильмы, собирались компанией играть в «мотыгу», лазили по фортам; да мало ли можно занятий найти. Теперь время от времени случались дни, когда я знал с утра: встал не с той ноги. Тогда я просто не отвечал на звонки и не открывал дверь, оставаясь один на один с котом, кидал сообщение солнышку и отсыпался до посинения, а потом вяло ковырялся в интернете, разбирал фотографии или писал в дневнике. Теперь вот решил познакомиться со Стругацкими: лежу на диване со сборником повестей. «За миллиард лет до конца света», «Пикник на обочине», «Далекая радуга». Чтиво в самый раз. Душно. Около двенадцати понимаю, что Эрик меня окончательно доконал своими воплями; он настырно елозит по дивану и требовательно заглядывает мне в лицо, переминая живот когтями. Я иду насыпать ему в миску корма и в прихожей слышу голоса, доносящиеся из-за входной двери. У нас на лестничной площадке заселены только две квартиры, одна — моя, в другой хозяйничает ветхая старушка, божий одуванчик. Голоса оживленные. Подхожу аккуратно к двери, прижимаю палец к губам, выглядываю в глазок. Эрик проникается моментом и замолкает, умирая у моих ног. ...— Мы займем у вас буквально тридцать секунд, не больше! Наша задача состоит в том, чтобы довести до жильцов этого дома, что в понедельник в местном супермаркете «Спарр» открывается новый — «Семейный» — отдел! Там будет буквально все, что нужно семье: большой ассортимент бытовой техники, электроники, кухонных приборов, посуды, да всего! О-о-о, какие люди! Красавчик, тебя как зовут? Из-за ссохшейся ляжки Лидии Матвеевны выскакивает скотчик, жирный, почти как Эрик. Ворчит, бегает вокруг, обнюхивает. Не помню, как его зовут. — Ну, ладно, ладно, красавчик. И теперь я просто мечтаю предоставить вам рекламу этого отдела, чтобы вы обязательно туда пришли, но! С одним условием! — Каким? — Лидия Матвеевна была настороже, смотрела на непонятных субъектов из-под строго нахмурившихся бровей. — Приходите с хорошим праздничным настроением и широкой улыбкой! Кстати, с международным вас днем губной гармошки! — Не знала, что есть такой… Спасибо… Решаю вмешаться. Оборзели, блин. Открываю дверь. — Ребят, вы кто такие и что вам нужно. Ребята одновременно повернулись ко мне лицами с натянутыми улыбками. Их было двое: один, который общался с соседкой, повыше и поострее, немного нескладный, с большой книжкой в руке; второй в черно-белой шляпе и очках на круглой физиономии держал огромный пакет с коробками внутри. Говорун тут же откликнулся: — Бодрый день! Здравствуйте! Мы вот тут оповещаем жильцов дома об открытии нового отдела в местном супермаркете «Спарр». Там будет все, что нужно семье для дома. Хотите узнать поподробнее, мы с моим финским коллегой все вам разъясним... — Да нет, спасибо. Оповестили, теперь ступайте. Лидия Матвеевна, и вы ступайте, отдыхайте... А то песик нервничает. — Дело в том, что мы как раз рассказывали Лидии Матвевне о нашем рекламном предложении. Вас ведь оно заинтересовало, не так ли? — остроносый живчик обернулся на старушку, но та уже затаскивала скотча за шкирку в квартиру. На лицах коммивояжеров ясно читалось разочарование. — Кхм... Ну что ж. Мы тогда, наверное, пойдем... Смотрю, как они собрались идти по лестнице наверх. Соседка молча захлопнула дверь. — Нет, ребят, вы не поняли. Уходите отсюда. Если я через пять минут где-нибудь вас случайно увижу, придется вызывать ментовку. — Да мы идем, идем... Было очень приятно. Всего доброго, — забормотал продавец ненужностей. Лицо слегка побелело. А тот, что в шляпе, все так же улыбается, только немного растерялся; правда, что ли, по-русски не разумеет? — Во дворе тоже чтобы не было. Проверю. — Да-да... До свиданья... Хмыкаю, закрываю дверь. Руки трясутся. Всегда подозревал, что где-то в глубине души у меня живет трус. Каждый раз они дрожат, как происходит какая-нибудь стычка. Хотя, может, это просто играет возбуждение, сам не могу понять. Насыпая Эрику корм, я улыбаюсь. Намек ребята поняли правильно. Зачем нужно вызывать полицию?.. *** Я тяжело дышу ей в ушко, придавив к стенке нулевой звукоизоляции. Она старательно стонет. В этот день не должно было случиться ничего сверх ожиданного, мы просто решили прогуляться по магазинам. Крис решила. Я согласился, все равно не было никаких планов. Солнечный выходной день в N — это что-то. Люблю центр. В нем пересекаются две реки, два колоссальных пути, потока: водный и человеческий. Пока ты стоишь посреди тротуара, тебя обтекают тысячи уникальных историй, биографий, звуки голосов смешиваются в приторный коктейль, из которого при желании внимательным взглядом можно выделить самостоятельные нотки. Тянет улыбаться. Вот у этой красивой русой женщины с тихой малышкой за спиной — что за проблемы? Вот этот убитый веществами парень в растянутом свитере в красно-черно-серую полоску — чем живет? Но такое поверхностное ощущение реки в корне неверно. Это именно те самые сферы, которые никогда не соприкоснутся друг с другом без крайней необходимости. Они двигаются вроде бы в одной плоскости, но на самом деле в разных вселенных. Потому что такое поведение удобно, так проще сохранять нейтралитет. Девиантов не то чтобы не любят, их кипяченым скальпелем вырезали из общества, вооружив это общество правом пользоваться своими острыми клыками и когтями. Около трех лет назад был запущен рискованный социальный эксперимент колоссальных масштабов: совершеннолетним гражданам совсем еще молодой страны разрешили ношение огнестрельного оружия и, по сути, пользование им по своему усмотрению (на самом деле, просто взяли и предельно размыли рамки уголовных статей, но это уже дело десятое, не в деталях суть). Такой подход косвенно-неофициально объяснялся тем, что населению, мол, необходима символическая защита от себя самого, что критический уровень личной безопасности сам по себе уравновесит систему. Эффект превзошел все ожидания: в течение первых двух лет преступность сошла на нет (новостные программы сократили время на криминальные сводки минут до двух, которые наполнялись НИЧЕМ и почти нулевой статистикой), пошли огромные сокращения в правозащитных органах. Тем не менее, ушедших на покой полицаев постарались обеспечить рабочими местами, поэтому недовольство проводимыми мерами оказалось не таким уж объемлющим. Нынешнее поколение взрастает в эпоху безопасности. В школах потенциальные хулиганы никогда не тронут потенциального изгоя, больше того, постараются быть именно на том отдалении от него, какое будет ему предпочтительно. Приставать к девушкам в подворотне? Удачи, дружище. Может, ты хотел бы незаметно одолжить в магазине ничего такие кеды? Отличная мысль, если бы вдруг тебя не заметил продавец в очень плохом настроении из-за кредита и развода с женой. Столько возможностей преступить закон — и все упираются в почти законное право на твою жизнь. Эти отголоски прошлого кажутся смешными и какими-то жалкими атавизмами в свете нынешних реалий... Оружие (чаще всего используются гражданские полуигрушечные однозарядники, но встречаются и индивиды вроде меня с боевыми экземплярами) служит предметом стиля наравне, например, с часами. Никогда, кстати, не слышал, чтобы хоть кто-то воспользовался правом на кровь. Зачем? Как говорил У. У. из одного древнего телесериала, "Я не боюсь опасности. Я сам — опасность". Народ сам себя запугивает так, что никто и пикнуть не смеет. А хочется. Внутренняя зажатость выливается в некорректные параноидально-агрессивные мысли. Хорошая все-таки погодка. Крис тоже молчит. Просто чудесный день. Зашли в отдельчик «Cropp Town», так, по пути, вдруг присмотрится что-нибудь. Пока Крис изучала по очереди каждую пару цветных штанишек, я как мог поддерживал процесс: поддакивал, когда нужно, и некал, когда нужно. Сам в это время осматривался вокруг, переводил рассеянный взгляд с одного посетителя на другого. Семейная пара хорошо за сорок выбирает рубашки; молодцы какие. Тут же, рядышком, шушукаются две девчонки старшего школьного возраста. Всё стандарты. В примерочной бородатый парень в кепке и широких штанинах. На входе стоит, оглядывается средних лет дама с леопардовой сумочкой и пищащим котенком на руках: серо-голубая шерстка, темные бусинки-глаза. Уходит. Девушка возле шарфов с кедами поинтереснее, на ней я останавливаюсь: загорелая, с красивыми ногами из-под короткого белого платьица, за спиной пестрый рюкзак-торба, а на голове коричневый узорчатый платок, повязанный навроде капюшона. Из-за платка лица не разглядеть, видны только пирсинги в носу и полной губе. В руках наглаживает большую полированную монету, привязанную к запястью яркой фенечкой. Гипнотизирующе. Целует один раз монетку; больше губы не шевелятся, хотя я и подумал сначала, что она, наверное, нашептывает молитву. На пояске прилажен пистолет неизвестной мне модели. Не то чтобы я разбирался в оружии, но как-то попадались на глаза подобные раритеты. Спецразработка. Керамика, не каждый день встретишь, да еще чтобы вот так напоказ. Я как-то упустил момент, когда мое солнышко замолчала. Я оборачиваюсь; Крис делает вид, будто не обращает на меня внимания, но ясно показывает свое недовольство надутыми губками. — Прости, заюшка, — мне приходится виновато заулыбаться в надежде умилостивить подругу. — Ты же знаешь, что я заклятый визуал. Просто задумался, ничего такого. — Да? И что, это значит, что ты можешь заглядываться на самок? Она ничего такая, — обиды в голосе ровно столько, чтобы до меня дошел намек: не расстроена моя принцесса, а просто напрашивается на внимание. Хотя черт их разберет. — Иди, познакомься, я пока тут подожду. — Ну что ты говоришь, я же только на тебя смотреть хочу, ты для меня альфа и омега, а это так, суетное, поглазел да и забыл, — смеюсь, но получается слегка натянуто. Я оглядываюсь на смуглянку и тут же отворачиваюсь: она как раз подняла на меня глаза, пронзительные, волчьи. Как на том фото с «Нейшенел Джиографик». Красивая. — Иди-иди, вон, вы уже налаживаете контакты, — кажется, Крис и правда заревновала; стоит, ротик кривит. Обнимаю ее, глажу по голове, успокаиваю, как маленькую: — Ну ладно, солнышко, я же правда ничего плохого даже не думал. Ну, прости, — целую щечку, носик, лоб. Смотрит на меня. — Ты правда для меня единственная, неповторимая и вообще. Люблю я тебя. — Правда? — Угу. Правда. Какое у меня любимое мороженое? М-м-м... фисташковое? — Любит он меня, конечно, — хочет вырваться, но я хмыкаю и не отпускаю, говорю только: — Ну банановое, ладно... С шоколадным вперемешку. — Все равно не любишь. — Ну, тогда не едем на выходных в Марсель. Обожаю, когда она так на меня смотрит. Обалдевше. Впрочем, ее нетрудно удивить. — Мы что, собирались куда-то ехать? А предупредить меня ты не хотел? — Не-а. Сюрприз. — М-м... Ладно, на этот раз ты прощен. — Уверена? Не передумаешь? — Да, да, любишь. И я тебя тоже, — надо же, какая она сразу стала игривая и ласковая. Так-то Марсель был чистой импровизацией, ну да какое это имеет значение? Давно хотел куда-нибудь съездить развеяться. Переговоры закончились перемирием, потери подсчитаны. Крис ускользает в примерочную кабинку, а я остаюсь с разноцветной кипой тряпок в руках. Я вообще как-то спокойно отношусь к совместным шопингам, наверное, в силу моей мечтательности. Голова в таких походах особо не требуется, ее можно занимать разными глупостями и размышлениями. Армейка вспоминается... Там было что-то похожее. В зале тем временем почти не произошло изменений. С пакетиком в руке волчица в капюшоне отходит от кассы, к которой тут же прилипают любители рубашек; девушка быстрым шагом почти пробегает к выходу, глядя себе под ноги. Тут мне придется отвлечься от происходящего в магазине. Понимаете, я всегда хорошо относился к другим национальностям. Не толерантно — это слово само по себе говорит о том, что кто-то кого-то терпит, смотрит свысока; скорее считал нас равноправными, при этом не особо часто сталкиваясь с нерусскими гражданами. В восемнадцать, после школы, мы с отцом решили, что мне стоит пойти в армию. Я был не против, хотелось изнутри посмотреть, что это такое, да и себя показать, что ли. В итоге из учебки попал на дальний восток, где этих народностей было больше, чем пальцев у меня на руках и ногах. Половина из них — узкоглазые. Неприятные ребята. Что говорить, тюрем там больше, чем городов, а «понятия», заменяющие на улицах законы, просто прикрывают отвратительный вонючий беспредел. Но хуже всех калмыков или бурятов оказались тувинцы: напрочь отмороженные моральные уроды, с которых постоянно трясли заточки из рукавов и сапогов. «Тувинец без ножа не тувинец», — слова одного из этих мразей. В общем-то, чтобы их оценить по-настоящему, нужно повариться с ними в одном котле какое-то время. А так можно сказать только: они — опухоль, которую нужно уничтожить. Серьезно. И вот я вижу одного такого выродка средних лет. Идет, разговаривает по телефону; собственно, разве что по речи в нем и можно узнать тувинца: азиаты — они такие, индивидуальности и уникумы. Уже от одного громкого лающего «мен мында кандыг ында» учащается дыхание, к лицу приливает жар. А девушка бежит себе и по сторонам не смотрит; на выходе из отдела они сталкиваются, и смуглянка неуклюже спотыкается и падает, расшибая локоть, а мужчина роняет на пол телефон — тот разлетается на несколько частей. Секунду он тупо смотрит вниз, как бы не понимая, что происходит, а потом разражается таким потоком ругани на смешанном жаргоне (на русском, кажется, были только маты; в их убогом языке не найдется даже своих ругательств), что несчастная от неожиданности прекращает попытку встать, вперившись широко раскрытыми глазищами в лицо правонарушителю. Не люблю геройствовать. Правда. — Рот закрой, гнида. Но оружейного пояса на нем я не замечаю, поэтому чувствую себя гораздо свободнее. Вас, тварей, давить надо в колыбели. Давайте я вам помогу, — обращаюсь уже к незнакомке; она позволяет поднять ее с плитки; подбираю ее пакетик, протягиваю. Ти щщто сказаль, сука, жиить надоело, а? — идиот ростом с меня, но даже объемная кожанка не помогает скрыть его тощую комплекцию. Я же всегда гордился своим телом и теперь готов поиграть мышцами на публику. Был бы, точнее, если б был уверен, что этот пришелец из мест не столь отдаленных не насадит мою печень на бабочку. Да, надоело. Давай, собирай свое говно и вали отсюда, — и с этими словами запинываю его трубу далеко по гладкому полированному коридору. Такого оскорбления тувинец уже не выдерживает и с матом бросается на меня. Это несложно. Нужно просто перехватить его руки и ударить головой в лицо; нос хрустит, хлынувшая кровь заливает ему подбородок. Я с удовольствием бью его, раз за разом, и забил бы до невменяемого состояния, если б только парни из соседнего бара, до сих пор бывшие просто в роли зевак, не схватили меня со спины. Все, все, остынь, харе, — слышу сзади надрывный шепот. Оглядываюсь: девушки в платке уже след простыл, охранника тоже не видно. Тувинца так же держат, он с трудом стоит на ногах, оглушен; только тут мне в глаза бросается торчащий из-под ворота куртки ремешок. Сбрасываю с себя чужие руки, пробурчав: «Остыл, все», и возвращаюсь в «Кропп», потирая пальцами переносицу. Эще встретимся, ссука, — шипит мне в спину тувинец, и по коже пробегает рой мурашек. Нет, стрелять сейчас не будет. А вот найти может попытаться, падаль. В пустом магазинчике динамики долбят музыку. Ко мне протанцовывает Крис со странной кошачьей улыбочкой на хорошеньком личике, берет меня за руку и, закусив губку, отводит в примерочную кабинку. Шепчет в ухо: «Какой ты у меня молодец», и я на какое-то время с облегчением забываюсь в ней. Все-таки она у меня тоже молодец.