Паяцида

— Вы в первый раз обращаетесь за помощью к психологу? Да, раньше не приходилось. Давайте договоримся, что мы будем обращаться друг к другу на «ты». М-м... хорошо, давай. Оксана. Кирилл. Кирилл, скажи, что поспособствовало обратиться ко мне? Вы знаете, я в первый раз обращаюсь к психологу... В общем... Я много думал об этом. Знаете, я очень неуверенно себя чувствую. Нет, не так... Я боюсь выходить на улицу. К людям. Очень интересно. Ты сегодня пришел ко мне и вышел все-таки из дома. Как тебе это удалось, расскажи? Сидишь напротив меня, общаешься со мной, немного скованно, отводишь взгляд, но для первой встречи это нормально. Сжимаю челюсти, но стараюсь расслабиться и не трещать пальцами. Пиджак лежит на коленях, рюкзак притулился к табурету. Сейчас, с тобой, я не чувствую страха, просто немного стесняюсь, думаю, это-то как раз в порядке. А вот когда я один на улице или в метро, в магазине стою в очереди, тогда время от времени накатывает: будто меня держат на мушке, и внутри холодеет. Без каких-нибудь средств защиты я не могу выйти из квартиры, не могу себя заставить. А до сюда меня подвез двоюродный брат, я с ним живу, так что особых проблем не было, — улыбаюсь немного через силу правым уголком рта, сжимаю в кармане кастет. Пистолет у меня уже забрали перед входом в кабинет. — Работаю тоже с ним, с ним и с одним узбеком. Выезды на участки по области или на квартиры по сантехнике или отделке. Кхм... Насчет типажа и прочего. Я заметил, что мне некомфортно обычно тогда, когда я один наедине с незнакомыми людьми. Аж руки чешутся. У меня есть пара-тройка друзей, с ними я чувствую себя хорошо. Обычно. И... еще, вы же храните медицинскую тайну, или?.. — быстро оглядываю кабинет в поиске каких-нибудь записывающих устройств. — Ну... как объяснить... Хочется иногда бывать среди людей, несмотря ни на что. Противоестественное такое чувство, наверное. Тогда, чтобы поменьше нервничать, я могу, ну, выпить, например, — заглядываю в чуть полное лицо психолога, тем более безразличное, что оно натянуло на себя дежурную теплоту. Я вижу, что у тебя играют желваки, ты ломаешь пальцы, словно разминаешь их перед боем... Мне этот сигнал говорит совершенно не про неуверенность и страх, а про злость и агрессивность. И когда я это вижу, то я тревожусь. Похоже, и другие люди могут себя так чувствовать в общении с тобой. Что ты можешь мне на это сказать: так ли это или я ошибаюсь? Ты замечаешь, что сейчас происходит с твоим телом, лицом? Эм, да, у меня такое бывает. У меня давно уже привычка щелкать пальцами, а желваки... не знаю. Вы думаете, что я не боюсь, а наоборот, злюсь на окружающих? — говорю медленно, вдумчиво, разок не удержавшись и щелкнув при этом большим пальцем. Предполагаю... Ты говоришь про страх, а тело ведет себя по-другому; тело не врет, а люди научаются прятать за словами истинные импульсы организма — недаром они существа разумные, — улыбается немного печально. — Верю, что страх есть, и страх — следующее чувство за злостью. Предполагаю, что ты сам пугаешься своих истинных импульсов, то есть истинных своих чувств и желаний, а в частности — своей злости, недовольства, раздражения, ненависти, обиды... Допустим, — набираю грудью побольше воздуха и шумно выдыхаю. — Я никогда не был особо общительным. И у меня есть кого ненавидеть или кому завидовать, но разве из-за этого я нервничаю? Я не понимаю. Я понимаю, что мне стоит быть честным. Я постараюсь. Но я не знаю, что нужно рассказать, чтобы докопаться до корня проблемы, поэтому я и пришел сюда, как мне кажется. Я как раз и пытаюсь тебе помочь понять про себя самого сначала, как ты организован, а дальше ты сможешь и менять поведение. В психологии есть такое понятие как проекция — это когда человек сам не желает переживать и признавать, что он чувствует (не важно, какое именно чувство), для него непереносим такой процесс, и тогда он наделяет этим чувством другого человека: мол, это он, другой, злой и злится, а не я. Нужно разобраться, на кого ты больше всего затаил зло? А что ты в данный момент чувствуешь ко мне? Вы... ты меня раздражаешь. Но я, в конце концов, сам пришел к тебе, ты мне помогаешь, поэтому я мирюсь. На самом деле, я не уверен, нужно ли мне все это. И да, насчет желваков. Надеюсь на твое молчание. Это мой рефлекс, обычно такого не бывает. Да, у меня есть привычка ломать пальцы, когда я нервничаю. А желваки — это когда я употребляю вещества. Спиды, например. Как сейчас. Я не спал чуть больше суток, наверное, организм начинает уставать. Ну, и нервы, конечно. Да, согласна, ты имеешь полное право на меня раздражаться и злиться. Общение с психологом — не очень приятная процедура, так как клиенту приходится признаваться в чем-то, что раньше скрывал, и вскрывать, открывать какие-то неприятные стороны своей личности. Я в общем-то лезу все глубже и глубже, стараясь понять тебя и твою проблему, хотя на эту процедуру ты сам дал согласие. Хочу заметить, что если о чем-то тебе трудно говорить или ты еще не готов открываться, то сообщай мне об этом, пожалуйста, мне тоже будет легче и проще, чтобы не нарушать твои личностные границы. Про молчание: мне нужно замолчать сейчас, или имеется в виду конфиденциальность? Конфиденциальность, конечно. Я только что признался в несколько незаконных действиях. Само собой, мне несколько некомфортно. Иногда, когда у меня выходные, я устраиваю себе марафоны в несколько дней без сна. Когда ты под веществами и немного подвыпивший, становится гораздо легче общаться. Иногда вообще становлюсь настолько болтливым, что потом дико неловко. Естественно, я это обычно делаю только в компании. Хотя у меня есть любимое кафе, куда я прихожу выпить пива и почитать книгу в углу. Знаешь, я люблю иногда наблюдать за другими людьми со стороны. А что такое спиды? Что за вещества? Эм-м... Белый кристаллический порошок, может варьировать цвет до оранжевого, бывают разные сорта. Я в них не очень разбираюсь. Честно, не могу вспомнить, что именно спиды из себя представляют в плане состава, но он разгоняет человека. Не хочется есть, спать, энергии через край, хочется ее куда-то вылить. Кажется, немного падает сосредоточенность — это лично мои наблюдения. Что-то вроде дешевого заменителя кокаина, действует дольше и не вызывает такого душевного подъема. А когда отпускает, то даже наоборот. Плюс спиды вытягивают из организма кальций. Их еще называют скоростью, эской... А, вспомнил! Это амфетамины. Я не врач-психиатр, и у меня не медицинская тайна. Я психолог-психотерапевт, у меня психологическое образование, а не медицинское. Я гарантирую конфиденциальность. Этот принцип не действует в случаях, когда клиент совершил убийство и другие серьезные правонарушения и я об этом узнала, — тогда я обязана сообщить в соответствующие органы. Конечно, в случае употребления клиентом наркотических и психотропных веществ, алкогольной зависимости — это на совести клиента. Единственное — хочу предупредить, что если ты будешь дальше продолжать встречи со мной, тебе необходимо прекратить употреблять эти вещества и приходить ко мне трезвым. Иначе пользы не будет от наших встреч. И еще попрошу в будущем сдавать личные средства защиты охраннику, он тебе их потом вернет... Если ты не будешь выдерживать условия договора, хоть и устного, то я буду вынуждена прервать наши встречи. Кхм. Хорошо, прости. Спасибо. Итак, продолжим... *** Поэт должен быть пьян, буян и поношён, если он мнит себя поэтом — сложившийся стереотип, по моему мнению, вполне правдоподобный. Я же прозаик, пьян, тих, думаю себе психоделические мысли и смеюсь про себя, улыбаюсь прохожим в лица, стараясь уместить в себе пару пинт темного... Клоунада с одним актером и одним зрителем, и метро — их цирковая сцена, глаза — постановка света, а драматург переваривает в желудке чесночные гренки. В таком ключе я, Кирилл Борман, начинающий писатель с образованием электрика, рассуждаю про себя, спускаясь в метро на станции Звенигородская, опрокинув перед этим три кружки «Мужской гордости» в местном «Ягерхаусе». Мысли, впрочем, заняты не столько моей собственной персоной, сколько будущей повестью; долгое время я писал небольшие рассказы (самое большее страниц на восемь) и посылал их в разные журналы, а теперь решил, что пришла пора для работы покрупнее. Признаться, мне хотелось бы приступить к фантастическому роману о собственном маленьком мире. Сюжет, персонажи, локации — все уже накипело за последние несколько лет, но недостаток целеустремленности, усидчивости, наверное, никак не позволяли до сих пор серьезно приступить к длинной связной истории. Признаю, я не идеален. И теперь занялся бы им, романом, если бы мне не мозолил глаза один набросок в блокноте... Идея, которую сложно раскрыть в коротком рассказе, но вполне подходящую для повести. Будет тренировкой настойчивости, экспериментом, после которого можно будет наконец реализовать себя как писателя в полной мере. Мысли текут неудержимо, не остаются на месте; только отпусти, и их унесет... Достаю блокнот, записываю на ходу не слишком ловкой рукой. С улыбочкой посматриваю поверх бумаги на прохожих: такие разные, такие похожие. Мужчины, женщины, молодые, старые, красивые, уродливые; равнодушные, но щепетильные. Почему Крис так равнодушна ко мне, почему она таким взглядом смотрит на Веню? Он друг мне, единственный, наверное, друг, но видит Бог, как же я ему завидую... Ха, да не верю я в Бога. Кто, будучи в своем уме, станет поклоняться невидимому бородатому мужику, сидящему на небе. Потом вырву эту страницу. А ведь вопрос не праздный. Вот я смотрю на отражение в стекле и что вижу? Да, я мог бы пойти в тренажерный зал, мог бы догнать того же Веню. Но это не поставит меня наравне с этими двумя; они красивы, талантливы, обеспечены, у них открыты все дороги в жизни! Почему я вообще начал писать? Да потому, что страстно захотел смотреть на них свысока, снисходительно, так, как они сейчас воспринимают меня. Придаток к их обществу. Когда-нибудь меня признают, я стану популярным писателем, большие деньги и всяческое восхищение потекут рекой... На плечо отражения шлепнулась белая капля. Несколько секунд мутно смотрю на это безобразие, после чего достаю из рюкзака листок и вытираю пиджак. В общем... да я просто ничего не умею делать и вообще неинтересная личность. Видимо, именно таким и суждено становиться безвестными писаками, чтобы умереть бездетными алкоголиками в ранге заведующего детским театральным кружком при Дворце культуры в каком-нибудь мухосранске. Одиноким, несуразным, легко пьянеющим личностям. *** Сегодня у брата что-то не сложилось, и на работу мы не выехали. Поэтому сижу дома, перелистываю страницы блокнота, который служит мне одновременно дневником и черновой тетрадкой. Записи хаотично разбросаны по всей книжечке: разные ручки, немного разные почерки, почеркушки… Время от времени мелькают коротенькие эссе, микроновеллы, как я их называю; забавы ради черкаю на досуге такие зарисовки на сорок девять слов, ни больше, ни меньше. Например, вот одна из серединки: «Ковыряюсь ложкой в тарелке с счастьем. Гнетуще… как-то все. Дядя руку сломал. Старенького Нормана на пустыре покусала мошкара, теперь у него лапы отказывают. Армия требует моего внимания несмотря на явное нежелание причаститься. Тарелка светится остатками золотистого желе. Рядом — упаковка с ценником местного универмага. Безвкусный дешевый ширпотреб. Экономлю на «люкс». » Бывали работы, конечно, и лучше. Все они были не слишком радужные, как-то не получалось писать о позитивном; здесь, например, была попытка иронизировать на тему «счастье не купишь» с намеком на мелочность героя, пределом желаний которого является тарелка с желе подороже, мечта о покупной мечте. От противного, так сказать. Или вот, другая зарисовочка, предмет моей гордости: «Здравствуйте. Я — некий искусственный интеллект, заключенный в металлическую коробку. Я обхожусь без солнца, воздуха, пищи, общения, онанирования, творческой деятельности, зависти, клаустрофобии, депрессий, мании величия, желания перемен. Моя вселенная состоит из меня одного. Я мыслю, следовательно, существую. Иногда мне кажется, что существовать недостаточно. Тогда я начинаю перезагрузку. Начинаю перезагрузку системы...» Не один слой зарыт под этими сорока девятью словами. Здесь и переворот, и смена поколений, и злободневные проблемы индивида, зажатого в тисках общественного, и мечта. Жаль только, немногие смогли оценить этот шедевр, не побоюсь этого слова. Никто из тех, кому я показывал. Назвал «Письмо в никуда». Вот запись от двадцать четвертого апреля. «Рашка — город маленький. Макдак объединяет людей. Встретил самое потрясающее существо в моей жизни. Она на секунду вернулась из сюрреалистичного прошлого, снизошла из другого мира… и уехала на автобусе. А у меня работа и подгибающиеся колени. 15:47, Московская станция метро, 39 автобус». Это была Юля. Сказочная, волшебная девушка, таких больше нет. Вот теперь я точно вспомнил, почему начал писать, почему захотел чего-то добиться в жизни, а не быть куском кое-чего неприятного на вкус и цвет, но полезного для механизма социума (в качестве естественной смазки, например). Были тут у меня кое-какие записи, минутку... *** Пальцы бегло пробежали по клавиатуре. "Ксюш, бро, мне ужасно тоскливо и одиноко?". Сообщение отправлено. Ксюша — мой лучший, наверное, друг. Даже наверняка. Мы знакомы не очень давно, всего год-два, но она — одна из немногих людей, которым я рад всегда, круглосуточно, триста шестьдесят пять дней в году, которой можно всегда довериться и говорить откровенно. Могу немало рассказать об этом удивительном человеке, но ограничусь лишь тем, что, когда Ксюша смеется, у нее забавно дергается нос. И она питает тайную страсть к разным носкам. Тоскливо мне было уже давно. Это стало моим обычным состоянием чуть меньше месяца назад, когда мои вечера опустели и мне оказалось некому посвящать все свое время. Я расстался с девушкой с тургеневским именем Ася. Не то чтобы я жалел о сделанном выборе, нет, но... Чем дальше, тем больше росло внутри ощущение заброшенности, ненужности. Словно ослепший, простывший старый дом, жаждущий, чтобы хоть одна нога скрипнула его половицей. В ответ пришла ссылка. Фестиваль малых театральных форм. "Пошли во вторник. Я, Настя, Мишаля будем там волонтерами, проведем тебя". Мишаля — Миша и Аля — неразлучные, абсолютно неразделимые друзья-фотографы. Я улыбаюсь. "Конечно. Очень здорово." Проходит время. И вот я стою возле входа во Дворец юных мончегорцев. Прохладный, еще весенний ветер украдкой пробирается под пальто и джемпер и футболку, вызывая рои мурашек. Мимо меня проходят улыбающиеся парни и девушки, мужчины и женщины, они громко разговаривают и громко смеются; вглядываюсь в лица, но нет тех, кого я жду. Опаздывают. — Ну ладно, — бурчу себе под нос и подхожу к двери, но, когда металл ручек уже лизнул холодком пальцы, до меня донесся чей-то крик. Я оборачиваюсь и вижу вссех обещанных компаньонов, раскрасневшихся и запыхавшихся, а впереди них цокает по асфальту каблучками Ксюша. — Ки-ирь, у меня задержалась маршрутка, ты ведь не долго ждал? — Долго. Я никогда не прощу тебе этого, — ответил я сурово, но не сумел удержать расползающуюся своевольно улыбку и обнял всех по очереди. От сердца отлегло окончательно, и мы вошли, и встретили много знакомых, и побывали в гримерке одного из приезжих коллективов — в общем, время скакнуло вперед, словно кто-то наверху нажал на пульте кнопку перемотки записи. Начались выступления артистов. — Итак, встречайте мурманский коллектив "Катарсис"! Ведущие, несмотря на очевидную наигранность, показались мне приятными ребятами. Из-за кулис вышло всего две девушки лет по семнадцать-восемнадцать, не больше (не старше меня, то есть). Память сохранила лишь общий тон да разрозненные отрывки. Это был разбитый на двоих монолог, голоса актрис трогательно дрожали, листы бумаги взлетали в воздух вслед за полными слез и восторга словами; обе были очень хороши, но я смотрел, не отрывая взгляда, только на нее одну. Наверное, я представлял собой забавное зрелище: весь подавшись вперед, с приоткрытым от восхищения ртом, ловящий тщательно каждое слово и каждое движение прекрасного сильмарилла, заключенного в человеческую оболочку и вышедшего теперь на свет электрических, неживых ламп, на убого сколоченный настил под мишурой пестрых тряпок, чтобы потакать невежественным зрителям. "Ее зовут Юля," — шепнула мне на ухо Ксюша, — "Мы познакомились с ней на вчерашнем мастер-классе. Интересный человечек". И рассказала мне целую историю, как они попали в пару и им пришлось по задумке ведущего этот мастер-класс угадывать и обыгрывать мысли друг друга. В душе я порадовался, какая у меня замечательная подруга, о чем не замедлил тут же сообщить. В общем, мое сердце заколотилось сильнее. Ее очаровательная, мечтательная улыбка, ямочка на подбородке, пышные волосы цвета светлой смолянистой древесины, точеная фигура, наконец, карие, с золотистой искоркой глаза (с первых рядов мне были видны все детали) — все это отпечаталось в моем сознании, оттеснилось гравюрой поразительной красоты; голос, чарующий, мягкий голос, своими переливами заставляющий вторить ее улыбке или сдерживать подступающие слезы, заполнял притихший зал. Но все равно чувствовалось что-то ненастоящее в ней, пробивалась наружу пластмассовая искусственность... И от этого только разрасталось желание соприкоснуться с краешком ее мира, несомненно незабываемо прекрасного, но скрываемого от окружающих стеной фильтрованных эмоций. "Катарсис" выходили на сцену еще дважды. Большой мюзикл о бродячих байкерах, где она играла второстепенную роль (что заставило меня скрипеть зубами от досады); небольшая сказка о девочке, продающей спички (автор, если не ошибаюсь, кудесник Андерсен). После окончания фестиваля мне так и не удалось познакомиться с девушкой по имени Юля, захватившей все мои мысли. Ее коллектив уже уезжал сразу после крайнего выступления. Проходит время. Уже середина мая. Боже, как долго я ждал, и, спрашивается, чего ради? Чего ради я бесконечно откладывал этот волшебный момент встречи, судьбоносный, волнующий самое нутро?! Честно говоря, я жил ради этого мига, я постоянно думал лишь о ней, память крепко связалась с воображением и послушно поставляла моему измученному, воспаленному мозгу новые видения счастья с ней... Не помню, чтобы я болел когда-нибудь навязчивыми идеями, но все бывает впервые. Этот вскипевший гнойник наконец прорвался, и настало время чудесного полета. Я вряд ли смогу описать переполнявшие меня чувства, когда, стоя на каком-то перекрестке в Мурманске, совершенно незнакомом городе, с букетом в руках, увидел аккуратную фигурку Юли, закутанную в легкое пальто светло-бежевого цвета и неспешно стучащей каблучками по асфальту. Стеснение, восхищение, трепет, осознание собственной незначительности и, наконец, немножко, ну совсем чуть-чуть страха. Мы говорили обо всем, об абсолютно отвлеченных вещах , и она улыбалась своей восхитительной улыбкой, за которой пряталась непонятная, таинственная неестественность. Удивительный человек, кипучий столп энергии, перед которым открыты все дороги. У меня появилась мечта. Если я хочу, чтобы нас что-то когда-то связывало, я просто должен добиться большего, неожиданно резко осознал я. Стать гораздо большим, чем Киря Борман, добиться королевской диадемы, чтобы преподнести ей в дар и вровень с ней идти по жизни. Юля сегодня уезжает; меня грет надежда встретится с ней потом, через год или два, или пять, когда я наконец начну свой путь наверх. Может, этого никогда не случится, но попытка схватить счастье за хвост стоит усилий, как по мне. Юля цитировала мне, точнее, читала наизусть свой небольшой рассказ; и разговор затрагивал темы планов на будущее, терроризма и религии, и всякости, уже не помню какие. Но мне врезался в память один отрывок из него; не выдержав, ляпнул самую откровенную глупость, какую только можно было. — ... И каким тогда должен быть твой парень? — Люди могут быть очень разными. Я же не знаю, какой именно будет рядом со мной в нужный момент? Я только думаю что он должен быть успешным. Успех... Пришло время новой навязчивой идеи, значит? Это слово с того момента преследует меня. Как можно думать о том, чтобы покорять вершины вместе с ней? Сквозь тернии к звездам. *** Следующий день у нас проходит по обыкновению: я встаю в семь тридцать, выключаю оба будильника (Серега давно уже приучился спать под звуки этих трещоток), завариваю кофе и готовлю хлеб в яичнице. Около половины девятого досматриваю серию, скажем, «Space Dandy» Ватанабе Соичиро, иду расталкивать начальничка и умываться. С неудовольствием осматриваю свою заросшую неровной щетиной с проплешинами утреннюю физиономию, но снова решаю не бриться: вечером успеется, сегодня мне все равно ни с кем не придется соприкасаться, кроме вонючего узбека. В конце концов едем на место в фургончике с потрепанными наклейками «Moscow style motorcycling» — Сергей уже пару месяцев как купил машину, но никак не соберется содрать это непотребство и заменить каким-нибудь мультяшным ежом, зато каждое утро собирает приветствия от попутных байкеров. По пути, пока я отсыпаюсь, подбираем узбекистанского гастарбайтера Сашу (язык сломаешь их имена запоминать, в конце концов, мы тут хозяева земли, как хотим, так и обзываем), и уже на загородном участке — покрытом пожухлой травой пустыре с границами, обозначенными понатыканными тут и там подржавелыми столбами, — бригадир ставит задачу, а сам уезжает по делам слишком высокого для нашего понимания полета. Саша жует нацвай и копает, я изредка обращаюсь к своему блокноту за поддержкой и бодростью и копаю тоже. Под вечер, пока безоблачное солнце лениво тянется к горизонту, за нами наконец приезжает усталый, но довольный Сергей Николаич, обозревает выполненные работы (четыре закопанных бетонных кольца, тщательно смазанных во избежание протечек цементным раствором) и прикрывает сверху получившуюся трубу наспех сколоченным дощатым щитом, покровительственно кивая в сторону фургона: идите, мол. После чистки от глины лопат и сапогов, насоса со шлангом, проверки чехла со стволом, умываний и прочих послерабочих ритуалов наконец мы с узбеком Сашей (господи боже, как от него несет! как он живет с этой вонищей?) обустраиваемся на заднем сиденье — недавно приобретенное удобство специально для всяких автоинспекций, а так-то мы привыкли располагаться на полу по соседству с теми же насосом и сапогами с монтировками. И тут находит. Никак не могу привыкнуть к таким наплывам, волнам, возникающим словно из ниоткуда в период усталости, а особенно ночью; Евгеша говорит, это просто отходняки, но мне кажется, все дело в тонком моем внутреннем обустройстве, а специфика принимаемых веществ просто усугубляет уже имеющиеся личностные особенности любителя похандрить. Так вот, еду я домой на заднем сиденье; темно, молчаливо и полночь. Думаются мысли, все больше абстракции и заботы о будущем. И тоска, тоскливо до скрипа, до боли, до синей кошки, хотя не слишком понятно, отчего именно в этот момент накатило: не слишком-то и устал, копал ведь Саня в основном, он под своим нацваем вообще любому экскаватору фору даст. Но проходит время, я всматриваюсь в горящие окна на фоне темных высотных громадин и понимаю: бывают минуты, когда одиночество обостряется, и легче ему становится проскользнуть стилетом под броневую пластину... безразличия, что ли. Напускного, вроде маскировочного окраса, нужного, чтобы не съели те, кто побольше и посмелее. Я понимаю теперь, почему так не люблю зиму, особенно нашу, полярную. Зима — это очень долгая ночь, а ночь — она холодная, стерва, от нее хочется спрятаться, например, под одеяло, забиться в укромный уголок, и чтобы никто не трогал, чтобы дали повыть всласть самому с собой. Ночь — это одиночество, она пахнет им, хотя каждый раз по-особенному, взывая к ассоциативному, вырывая клочья смутных воспоминаний. А бывает, что ночь теплеет ненароком, случайно как будто — то появляются попутчики. Очень точное слово — «попутчики», надо бы записать; оно сразу объясняет, что вот сейчас эти субъекты дают тебе свои тепло и свет, но совсем скоро опять станет холодно. В этом суть одиночества: даже когда его нет, ты в любой момент можешь о нем вспомнить, подождать его, и вот оно уже есть, хотя попутчики еще и не свернули от тебя на свою обособленную тропку. Пытаюсь вспомнить хоть одну теплую ночь, а в голову лезет только часовая остановка в Челябинске, по дороге с Читы в Москву. Странно даже подумать теперь, что меня угораздило забраться в такую даль... Странно. Верю, бывает, когда одинокий лед уходит насовсем. Но пока приходится перебиваться соевыми кусками, заменителями тепла. Пока приходится жаловаться самому себе на безысходность, никчемность, тоскливость, да и на все подряд; я себе представляюсь теперь особенно жалким, но и поделать ничего не могу, только жеваться и рваться, пока приступ не пройдет сам собой. Прошу включить свет, черкаю быстро ручкой в блокноте, ругаюсь про себя на ухабах. Дома вскрываю ключом бутылочку «хугардена», приступаю к новой серии «Грэвити Фоллс». Открыта вкладка текстового документа; заглядываю в нее, но тут же сворачиваю и поспешно стараюсь заглушить всколыхнувшееся было чувство вины полгорстью чипсов. Сегодня я устал, писательство подождет, говорю себе. На завтра какие планы? — доносится из соседней комнаты. Да никаких вроде. Отлично, тогда с утра едем. Толкнешь в половину девятого... Ага. Надеваю наушники, задеваю пальцем гладкую поверхность однозарядника — проверяю, просто так, привычка. Все идет своим чередом. *** Выхожу из метро под открытое небо. Вечера уже сентябрьские, поэтому начинает потихоньку темнеть. Я стою немного, оглядываюсь на прорву людей, выдавливаемую из дверей, и иду вместе со всеми. На улице людно, но я ожидал чего-то совсем другого, каких-то развязности и шумливости, недостающих улыбающимся прохожим вокруг. Не слишком часто хожу вообще на концерты, вот разве что вспоминается «Линкин парк» да то шоу Элиса Купера, на котором мне повезло оказаться у самой сцены: мне почти досталась его трость, когда он разбрасывал реквизиты нам в руки! Все больше народу, словно маленькие ручейки собираются в реку; на пешеходной «зебре» надрывается полицейский, его напарник стоит рядом и с отсутствующим выражением курит, а толпа не обращает внимания, без лишнего гомона идет на зеленый, идет на красный, образуя огромную пробку. Нёбом улавливается ирреальность происходящего, несоответствие картинки звуку. Мы смотрим с обреченным водителем «девятки», стоящей у самого светофора, друг другу в глаза, я показываю ему язык, и поток несет меня дальше. На Дворцовой площади уже скопилось небольшое человеческое море: еще бы, не каждый день «Сплин» поет на сцене под открытым небом. Входы перекрыты ментовскими заставами, организовано два пропускных пункта с арками переносных металлодетекторов: я прочитал на форуме, что к сцене не будут допускаться граждане с оружием, но не смог не взять с собой старый добрый пистолет, который и сейчас, стоя в пруду очередей, поглаживаю большим пальцем. Даже и так очень неуютно, не представляю, как можно расслабиться безо всякой защиты, когда тебя со всех сторон обжимают тиски хаотичной безмозглой толпы. Нервно кусаю губы, импульсивно сжимаю челюсти и тут же, заметив за собой этот тик, расслабляю: нормальные симптомы марафона, на которые вдобавок накладывается моя слегка паранойя; уже начинают болеть зубы. Проверяю украдкой кармашек в блокноте: пакетик с порошком уже почти добит, пора прекращать и сегодня обязательно ложиться спать. Убираю молескин и смотрю, как парочка подростков сигает через ограду и бежит к сцене; полицаи только оглядываются на них и возвращаются вниманием к очереди. А, чем черт не шутит. Подчиняясь секундному проблеску решимости, нагибаюсь, пролезаю через импровизированный забор и бегу следом за теми двумя. Ву-хуу! Только оказавшись по ту сторону, я чувствую хлесткий страх, что меня поймают. Он подстегивает меня нестись, как никогда в жизни; врезаюсь в скопление зевак и скрываюсь у Александровской колонны. Там стою, мучаясь от одышки и восторга, и все трогаю и щупаю под курткой прохладный гладкий металл. Когда начинается наконец выступление, пробираюсь ближе. Со сцены общается с нами кто-то, чьего имени я упорно не помню и не хочу вспоминать: никогда не относился к фанатам чего бы то ни было. Я какое-то время рассматриваю его вдохновленное лицо, прыгающее по двум огромным экранам по бокам площадки, а потом опускаю взгляд и упираюсь им в макушку. Всегда питал слабость к маленьким аккуратным девочкам, хотя это не мешает мне любоваться самыми разными формами женского тела. Передо мной был замечательный, чудно умильный экспонат: худенькая брюнеточка с волосами по лопатки, в свисающем складками свитере с закатанными рукавами, джинсах, с рюкзаком за спиной; сама по себе маленькая и вызывающая желание защищать, но одетая откровенно небрежно, по-пацанячьи. Из-за ростика действительно маленького — на целую голову ниже меня — девушка подпрыгивает на носочках и никак не может увидеть, что там происходит. Хотя вроде не школьница по первому впечатлению. Очень долго я собираюсь с духом. Все мечусь глазами от сцены к макушке и обратно, все ломаю пальцы и сжимаю челюсти. Вроде как она одна, и я просто обязан... Девушка, может, вам помочь... — сквозь музыку, прямо из-за плеча. Она оборачивается и как-то растерянно заглядывает прямо мне в душу огромными глазищами — не знаю, как еще это описать, кроме как подобной банальщиной. Я понимаю, что окончательно и бесповоротно влюбился, навсегда, с первого взгляда. А потом она молча приподнимает подол свитера показывает закрепленную на поясе кобуру с влажно поблескивающей рукояткой, как будто пластмассовой. Глазищи подергиваются туманом холодного безразличия, одна бровь приподнимается, а я стою столбом и не знаю, что сказать, как язык проглотил, как водой окатили. Разворачиваюсь и ухожу. *** Здравствуй, красавчик, как жизнь? Да отлично все, сам как? Потихоньку... Мы с Мишей с размахом жмем друг другу руки, улыбаемся во весь рот. Сложенная «петля» перекочевывает к нему в карман. Я чего хотел-то... Смотри, пришла мне одна идея, но ты должен одобрить. На, цени. Достаю потрепанный уже изрядно молескин с вложенной в него ручкой, раскрываю на случайной странице и протягиваю ему. Михаил берет и внимательно тычется глазами в страницу, проведя по ней пальцем, но тут же возвращает: Да не, давай как-нибудь потом. Ты Евгешеньке звонил? Он вроде хотел подойти, картушки принести... Одиннадцать вечера, станция метро Пионерская, не ахти как много народу; болтаем, ждем поезда. Я приоткрываю блокнот и вижу свернутый и перетянутый резиночкой пакетик. Вообще мы сейчас собираемся идти на Думскую, в какой-то клуб, на какое-то мероприятие в честь чьего-то дня рождения. Нет, точнее, кто сегодня родился, я знаю, но только заочно: не слишком красивая на мой вкус, но популярная в определенных кругах Алиса, девушка одного из наших общих знакомых торчков. И вечеринка должна носить кэрроловский характер, а-ля в Стране Чудес. Я не особо любитель таких выходов на люди, все-таки я довольно замкнутый человек... но уже успевший порядочно нагрузиться отвратительным виски, пока ожидал на скамеечке поставщика. Не мог же я отказать незнакомцу, так искренне предлагающему выпить с ним и поговорить за жизнь об узбекских девочках и еще всяких непристойных невразумительных вещах. Как бы то ни было, поезд подходит на станцию, мы садимся и едем, и даже давящий гул не мешает на продолжать трепаться. Боже, сколько я не видел его! С месяц, наверное! Ведь и правда соскучился. Он все такой же: сальные длинные волосы в хвосте, тяжелый кожаный плащ и берцы, а еще водолазка заправлена в штаны под ремень с блестящей бляхой. Типичный нетипичный. Смотрю на него, а когда выходим на Невском — смотрю и вокруг и думаю о том, что в Питере, да, наверное, и в каждом крупном городе желание выделиться из толпы является следствием стадного инстинкта. Раньше все жаловались на серую массу, теперь видно пеструю массу: она такая же аморфная, рефлексивная, тупая, просто раскрашенная чуть симпатичнее; и трудно сказать, какая из этих двух ипостасей обладает меньшей индивидуальностью. Хотя каждый гражданин, конечно, обладает несомненной обособленностью и уникальностью, которую нужно всячески уважать. Вот Миша, например. У меня есть аргумент, и у него есть аргумент, и мы друг друга уважаем, а как иначе. ...— Я без понятия, если честно, когда все подойдут, Маша вообще только собирается выходить. Можно ее подождать. Да ладно, она ж знает, куда двигать. Пойдем, посмотрим, как там оно всё... Как выясняется впоследствии, оно всё довольно тухло и душно. Поглазев сначала на фриковатых девушек в костюмах шляпников и прочих, фотографирующихся на капоте чьего-то очень пыльного кадиллака с кожаным верхом (в их числе есть и татуированная сплошным текстом Алиса, с которой я без особого энтузиазма знакомлюсь — Миша считается ее старинным другом, так что мы не могли не поздороваться), мы проходим мимо полненькой блондинки со списком гостей и поднимаемся на второй этаж. Гардероб пуст, в нем никого нет, только одиноко светит экраном ноутбук; мы с Михаилом заходим, оставляем на вешалках плащ и пиджак с шарфом, продвигаемся к стойке — «Четыре «боярских», пожалста», — а подкрепившись, из мерно шевелящегося танцпола проходим в следующий зал. Он на удивление тих и пустынен, только в дальнем конце за длинным столом на диване сидит парочка, стены все увешаны фантасмагорическими картинами. Мы без стеснения присаживаемся на диван, и парочка убирается восвояси. Проходит время, вокруг стола с дорогами и кружками собирается компания наших добрых приятелей: Маша, девушка Михаила, приятная мне особа, хотя и не выделяющаяся какими-то особыми глубинными качествами; некто вечно позитивный, кого я знаю только по кличке Кот, большой любитель до настольных и не очень игр — как, впрочем, и остальные, но он мне кажется куда запущеннее в этом плане, хотя как раз о нем сложнее всего судить за недостатком информации; Евгеша, мой земляк, поэт, подвальный бард, наркоделец мелкой руки и вообще отличный парень, болтающийся на краю жизни и вполне довольный своим положением; Санек — бойфренд Алисы, личность зачастую неприятная, изворотливая, но обладающая такой пошленькой панибратской харизмой, что рано или поздно все враги снова превращаются в друзей и обратно, тоже земляк, и сбежал он в Питер потому, что вся Мурманская область охотилась за ним в свое время; расплющенный д-лизергиновой кислотой высокий и напряженный Стас, который, впрочем, не собирается делить с нами радость общения, а заскочил за компанию с Евгешей и теперь переминается с ноги на ногу, чтобы в какой-то момент незаметно уйти на танцпол; наконец, Кристина, недавно коротко подстригшаяся, сидит напротив, задумавшись в себе. А Вени что, сегодня не будет? Да он говорит, занят чем-то, может, позже подойдет... Дайсы доставай, или что там у вас... Нате вот агрегат, справляйтесь быстрее, и начнем, — Евгеша с улыбкой ставит на стол свернутую трубочкой купюру, и каждый по очереди расправляется со своей порцией яда; потом он выкладывает из рюкзака, морщась, кожаные коробки со знаками солнышка и просто перетянутые резинками карты в протекторах. Я беру заготовленную тряпку, тщательно протираю стол, убираю кружки и упаковку от роллов, Крис помогает. Наконец-то, а то я уже не понимаю, зачем вообще пришел... Стас незаметно сбегает на танцпол. Мы делимся на три двухголовые команды, бросаем кубики, чтобы определить очередность хода, и приступаем к игре. Мы с Крис оказываемся в полной заднице: совершенно не идет мана, и на кладбище одно за другим из руки отправляются существа. Но ничего, остальные же — джентльмены (и милосердная дама), поэтому нас не трогают, а спокойно развиваются, чтобы в конце концов без лишних усилий смести одним изящным qoup de grace.