Монстр чата

      С самого детства Мартин Лаудер, уроженец Бирмингема, стал считаться талантливым ребёнком. Говорить и читать он научился рано, отличался неуёмным интересом к окружающему миру, при этом часто поражал взрослых нестандартными суждениями и многосторонним подходом к сложным для его возраста проблемам. «Умный мальчик, с научной жилкой, далеко пойдёт», — с одобрением говорили они, и с этим трудно не согласиться: Мартин был действительно очень умён.       К знаниям он тянулся жадно, все предметы и явления стремился исследовать детально, причём часто, забываясь, невольно наносил тем самым вред себе и другим. В пятилетнем возрасте он сознательно вонзил себе в ладонь ножницы, чтобы взглянуть на кровь, после чего повторил эксперимент на соседском мальчишке — проверить, какой результат это даст. Мартину, конечно, досталось за его выходку, но жажду знаний это не уничтожило.       Естественно, он с нетерпением ожидал поступления в школу и был счастлив наконец оказаться там, однако учёба довольно скоро разочаровала мальчика: на уроках говорили о чём-то непонятном и скучном, а вовсе не о том, что ему было интересно знать. Материал он усваивал из любопытства и от скуки, но чем дальше, тем ненавистнее становилось для него прозябание в четырёх стенах большую часть дня, ведь это время можно было потратить с куда большей пользой.       Впрочем, в школе он открыл для себя новую область исследования — людей. Если раньше Мартин мало внимания обращал на сверстников, то теперь, окружённый ими, осознал, что взаимодействие с ними может быть очень даже увлекательно. Он научился располагать к себе, обзавёлся друзьями и несколькими поклонниками, и мало кто подозревал, что является для Мартина не более, чем любопытным объектом для наблюдения.       Он ставил опыты: проверял на прочность отношения, играл с чувствами, беззастенчиво изучал внутренний мир, а когда это переставало его интересовать, просто отворачивался от человека и выбирал себе новую цель. В нём сочетались любопытство и отстранённость учёного, что постепенно отталкивало его от людей, а их — от него.       И всё же Мартин не оставлял свои исследования и в средней школе, забыв об обязательной программе, всерьёз увлёкся психологией. Эта малоизученная область знаний неудержимо влекла его — какое поле для экспериментов! Однако опыты мальчика не приходились по душе окружающим — порой они казались слишком жестокими, вполне, казалось бы, естественного стремления Мартина докопаться до сути никто не желал понимать.       Спасением стало приглашение в одну из первых спецшкол для одарённых ребят. Наконец Мартин Лаудер получил возможность заниматься тем, что ему нравится, а не тратить время на бесполезную зубрёжку, как было в прежней школе. Он с энтузиазмом взялся за дело и был счастлив видеть, что его усилия не напрасны: у учителей Мартин был на хорошем счету, его ум и способности восхищали, а издержки характера не играли большой роли в глазах окружающих — вокруг было немало и других эксцентричных личностей.       Больше всего Мартин интересовался механизмами памяти и способами воздействия на человеческое сознание. Разум представлялся ему особой структурой, содержащей конкретные единицы информации, которые вполне реально переместить или изменить. В конце концов, ему удалось создать невероятный прибор, позволяющий буквально считывать сознание человека и помещать его в мозг другого — правда, при доведении процесса до конца разум донора утрачивался. Как ему это удалось — неизвестно.       От своего открытия Мартин Лаудер пришёл в восторг и тут же понёс изобретение своему учителю, надеясь, что открывшиеся перспективы будут оценены по достоинству. Сначала тот заинтересовался, но, узнав принцип действия прибора, пришёл в ужас и сдержанно попросил ученика не распространяться об этом, а между тем сообщил администрации школы о том, что мальчишка может представлять опасность для окружающих. Испытывать прибор, разумеется, запретили, но Мартин всё равно попытался и придумал для этого достаточно оригинальный способ: предложил школьникам логическую игру на выбывание, чтобы определить среди них самого одарённого. Ему почти удалось лишить разума одного из своих одноклассников — юношу спасли, но его мозгу был нанесён непоправимый вред.       Разбирательство тянулось долго… Терять одарённого ученика не хотелось, но его стремление достичь цели любыми средствами слишком пугало. Не желая раздувать скандал, директор намекнул Мартину, что будет лучше, если он сам подаст документы на отчисление. Он выслушал невозмутимо, пожал плечами и вскоре действительно ушёл — и конфискованный прибор исчез вместе с ним. Имя Мартина Лаудера было занесено в особый список, но отыскать его хотя бы для того, чтобы присмотреть за его действиями, так и не удалось. Дело замяли.       А следующим летом уже в другую школу поступил никому не известный парень по имени Брайан Деверокс — туповатый на вид, но не лишённый талантов. И на дне его сумки покоился странный прибор, дожидаясь возможности быть наконец опробованным…       Конечно, детали этой истории выявлялись постепенно, в ходе долгого расследования. Были допрошены все, кто имел к этому хоть какое-то отношение: семья, знакомые и приятели, учителя, одноклассники. Я узнавал подробности от одного следователя, с которым познакомился во время ведения дела. Жизнь Murmur интересовала меня больше моей собственной, и я старался по мере сил участвовать в её изучении — я почти бредил этим.       На зимних каникулах мы с Эсом решились съездить в Бирмингем и узнали немало нового о личности Мартина Лаудера, причём чем больше сведений мы получали, тем неоднозначнее становилось отношение к этому человеку. Кем он был: безумцем, гением, безжалостным маньяком, мстителем, учёным? Ответа мы так и не получили…       Тот прибор мне удалось однажды подержать в руках: маленький, тяжёлый, немного похожий на тонометр, с тремя тонкими проводами, один из которых заканчивался иглой, всё ещё покрытой моей кровью.       — А информация ещё содержится там? — спросил я у следователя, жаждя узнать, возможно ли возвращение моей утраченной памяти и сознания ребят, но получил чёткий ответ:       — Нет. Похоже, большая её часть была заключена в его голове, а твои воспоминания стёрлись — насколько мы поняли, если процесс переноса не доведён до конца, информация утрачивается.       Последняя надежда угасла. Что ж, придётся с этим жить.       Слухи в школе не утихали долго, но всё забывается, и спустя некоторое время школьники зажили обычной жизнью, почти неотличимой от той, что велась в начале года — разве что в некоторых классах стало меньше учеников, но даже об этом вскоре перестали говорить.       Лондон Смит появился на уроках только через месяц после моего возвращения из больницы. Он оказался худым, очень бледным и как будто в одночасье осунувшимся, мрачным и немногословным, мало похожим на того задиристого, вспыльчивого и нервного Лондона, о котором рассказывал Эс. В глазах парня навсегда застыла отчаянная злость, смешанная с обречённостью — от потери Пана он так и не оправился.       Самого Пана я не видел — родители увезли его домой, решив поддерживать в нём жизнь, насколько это будет возможно. Слушая рассказы о нём, я испытывал чувство вины — сколько бы я ни старался, я не мог его вспомнить…       Оставшийся висеть в виртуальном пространстве чат я изучал бесчисленное множество раз, неосознанно продолжая надеяться, что меня вдруг озарит и память вернётся ко мне, но усилия были напрасными — впрочем, полученная информация тоже оказалась небесполезной. Все сообщения, кстати, были прикреплены к делу Murmur в качестве улик.       Вся эта история очень сблизила меня с Эсом. Я не уставал удивляться его уму и неизменному спокойствию, его резкому отличию от других. Если честно, я уже слабо представлял себе жизнь без этого парня, с которым даже молчать было приятно. До сих пор я не подозревал, что между людьми может существовать такая прочная связь, какая возникла у нас, но факт оставался фактом — зачастую для понимания друг друга нам не нужны были слова.       С каждым днём рассвет наступал всё раньше, солнечные лучи стали будить нас задолго до будильника, и мы завели привычку болтать по утрам до завтрака. Поговорить всегда было о чём, но в большинстве случаев мы неизменно обращались к интересующей обоих теме Murmur: обсуждали новые сведения, связывали их, строили предположения…       И наконец в его деле была поставлена точка.       Я сидел на подоконнике и смотрел на лениво выглядывающее из-за горизонта солнце, изредка бросая косые взгляды на друга: Эс расположился на кровати, поджав ноги, и его колени молочно белели в тусклом утреннем свете. Его серебристая чёлка отросла почти до самых бровей и уже начала плавно загибаться в сторону, что придавало лицу парня более взрослый вид, а волосы у корней теперь были на пару тонов темнее.       Мы молчали уже минут десять, но никого это не напрягало, а думали мы, скорее всего, об одном и том же.       Наконец Эс вполголоса заметил:       — А ведь это очень грустная история.       — Да, — согласился я и с удивлением осознал, что на улице вообще-то весна: снег сошёл, деревья обросли почками, да и небо чистое… Так странно, почему я не заметил этого раньше? Совсем отстал от жизни со всем этим расследованием…       — Задача этих спецшкол — направить развитие талантов ученика в нужную сторону, ведь так? — задумчиво протянул друг.       — Так.       — А его не направили. От него отмахнулись, повесив ярлык «опасен» и не попробовав применить его открытие в мирных целях. Наверное, поэтому он и решил всё сделать сам…       — Его методы не назовёшь мирными.       — Я его не оправдываю, Джон. Но в глубине души я могу понять его. — Эс упёрся подбородком в колени и взглянул на меня. — Хотя об этом уже слишком поздно рассуждать, да?       — Наверное.       Он вздохнул.       — Людей слишком много и они слишком разные, чтобы понимать друг друга. Даже несмотря на то, что нас выделили и собрали здесь, на самом деле… мы никому не нужны.       Эти слова заставили меня вновь повернуться и с тревогой взглянуть на него. Голубые глаза Эса, подсвеченные робкими солнечными лучами, приобрели лиловый оттенок, и парень казался совершенно неземным созданием.       А ведь все мы, ученики этой школы, такие. Нас и перевели сюда потому, что для остального мира мы — чужие, непонятные, странные, в той или иной степени. Мы иначе мыслим, чувствуем, рассуждаем, у нас другие интересы и склонности. Murmur был одним из нас — более непримиримым и увлечённым, однако по сути мы мало чем отличаемся от него. Мы другие. Но тем ценнее становятся близкие люди, искренне желающие понять нас, тем крепче мы цепляемся друг за друга — человек, находящийся в этой комнате вместе со мной, с успехом это доказывает…       — И всё-таки мы не одиноки, — произнёс я наконец.       На губах Эса возникла слабая улыбка.       — Да. Не одиноки.       Звук сработавшего будильника заставил нас обоих вздрогнуть. Приподнявшись, друг выключил его и аккуратно слез с кровати.       — Пойду к себе в душ. Встретимся через пятнадцать минут, как обычно, хорошо?       — Хорошо. — Тут меня осенило. — Эс?       Он обернулся в дверях.       — Что?       — Как тебя зовут по-настоящему?       Парень удивлённо приподнял брови.       — Норман. Почему ты спросил?       — Просто… вдруг понял, что не знаю.       — Это неважно, меня так никто не зовёт.       — Может быть. А может быть, и важно.       Его улыбка окутала моё сердце теплом, не исчезнувшим даже после того, как он покинул комнату.       Глядя в окно, я думал о нём, а ещё о Murmur, о Лондоне и Пане, об отце, учителях, одноклассниках… Мысль разрасталась, будто огромный мыльный пузырь, постепенно вбирая в себя весь мир с его радостями и печалями. Слишком много всего, чтобы в этом разобраться… Но пытаться стоит, ведь так?       — Джон? — Я вздрогнул и соскочил с подоконника. Эс понимающе улыбнулся. — Идём?       — Идём.       «А жизнь всё-таки продолжается», — сказали мне ярко-голубые глаза. И я не мог с этим не согласиться.