Дорога без конца

Дорога без конца, Она когда-то выбрала тебя, Твои шаги, твою печаль и песню. Только вот идти по ней с каждым шагом все больней, С каждой ночью все светлее, с каждым словом все смертельней, С каждой песней все трудней! Закрывшись, дверь чуть скрипнула, но в ночной тишине звук показался неожиданно громким и резким, как взвизг лезвия, скользящего по чужому клинку . Вероятно, капля машинного масла на петли решила бы проблему, но не возвращаться же из-за этого. Тем более, что его советы обитателю плавучего дома больше не нужны, и ему только что ясно дали это понять. Даже не намекнули, сказали в лицо. Всем спасибо, все свободны. Ладно, не все, только он. В другой раз, он бы, пожалуй, дождался, когда повторят еще дважды, чтобы убедиться, что ошибки нет и понятие "желанный гость" действительно к нему больше не относится...но не сейчас. Что может быть лучше, чем пешая ночная прогулка по Парижу под моросящим дождем. Ненужные мысли, не изгоняет, но очень отрезвляет, очень. (Просто удивительно, как можно иногда захмелеть от бокала шампанского, если пытаться лечить им адреналиновую лихорадку) Думать приходится только о том, как не закоченеть окончательно.Нет, это неправильный климат, совсем неправильный. Вопрос только, что они делают здесь вместе? Он и этот климат. В квартире ненамного теплее и почти так же промозгло, как на улице, что неудивительно, поскольку в последнее время он предпочитал находиться где угодно, только не дома. Хозяйка же, по видимому решила, что раз жильца нет, то отопление ни к чему, и ее амбалоподобный супруг просто закрутил вентиль. Чудно. Надо было искать квартиру с камином. Хотя сейчас об этом думать уже поздно. Ледяная вода в душе становится последней каплей в буквальном смысле. Все можно вынести; от холодного ветра поднять воротник, от холодного воздуха спрятаться под одеялом, холодная рука одиночества благополучно убирается с плеча после нескольких стаканов горячительного, но холодная вода в душе - это предел. Особенно в два часа ночи, после бурно проведенного вечера. Теперь зубы отбивают дробь и лицо в зеркале отливает всеми оттенками синего. Можно начинать ощущать себя картиной Пикассо голубого периода. Жаль он тогда отказался позировать, сейчас бы насочинял кучу небылиц про Пабло, и в качестве доказательств подарил картину...стоп, а вот сюда не ходить. Иначе никакой самоиронии не хватит, чтобы заткнуть дыру... Но право, стоит ли продолжать реанимироть труп, когда трупу уже два года? Хотя, если быть точным, дружба была потенциальным трупом с самого начала. Слабая надежда, что в этот раз фильм закончится по другому, героя не подстрелят кровожадные людоеды и он останется жить долго и счастливо -провалилась.Опять. Остается вооружиться новой надеждой и когда-нибудь снова отправиться в кино, теша себя мыслью, что большая часть людоедов нейтрализована навсегда. Зеркало внезапно взрывается перед носом и ему не сразу удается соотнести свой окровавленный кулак с этим явлением. Вот теперь, вместо того, чтобы сразу лечь спать придется потратить время на вытаскивание мелких осколков из пальцев. Когда он уже уяснит себе, что любое проявление эмоций влечет за собой только... дискомфорт. Да, именно это слово - дискомфорт. Постель холодная и влажная, как и все вокруг, и, вероятно, останется такой до утра. Впрочем, уже утро. Хорошо бы попытаться заснуть, хотя бы из спортивного интереса, выйдет ли. Надо перестать гипнотизировать взглядом входную дверь, и закрыть глаза. Уже пол дела. Нет, в этот раз он трагически ошибся при выборе квартиры - всего пара секунд относительной тишины и где-то поблизости взвизгнув тормозами останавливается машина. Водитель хлопает дверцей так, что в окнах дребезжат стекла. Потом раздаются истошные женские вопли. Басовитые мужские извинения тонут в потоке изощренных ругательств. Истеричная парочка удаляется, крики стихают, зато начинает лаять соседская собачонка. Громче лая сквозь перекрытия слышен голос ее хозяйки, увещивающей маленькое чудовище. Вдалеке снова хлопает дверь, и доносится смех - работники маленькой пекарни на углу устроили себе перекур. Кажется, никому нет дела до того, что человек пытается заснуть. Звон, стук, крик, лай, смех, снова и снова по кругу, пока звуки не начинают сливаться в заунывную музыку, раздражающую сильнее, чем скрип железа по стеклу.Интересно, если он сейчас вскочит и заорет "заткнитесь", они действительно замолчат? Взгляд снова падает на дверь. Может быть дело в том, что кровать неправильно расположена? Квартирка настолько мала, что другого места для нее просто не нашлось. Зато здесь есть несомненное преимущество в виде черного хода. Это вполне компенсирует отсутствие камина. Целых два выхода... Два выхода. И одним из них пришло время воспользоваться. Наверное, следовало понять это раньше. Он откроет дверь, спустится вниз и... К его услугам библиотеки , лаборатории и университеты всего мира. В них он может осесть на века, вести спокойную, тихую жизнь. Выслушивать одинаковые слова, видеть одинаковые лица, сделать своими лучшими друзьями книги, компьютеры или пробирки, и точно знать, что те не потребуют ни оправданий, ни объяснений. Вести полусонное, но безопасное существование, поддерживая в себе лишь слабый огонек любопытства и тягу к познанию. Такой удобный, такой привычный выход. Сколько раз он им пользовался, хоть и понимал в душе, куда в конце концов его приведет это безмолвие, если проснуться больше не удасться Ход на то и черный, чтобы точно не знать, куда он ведет. Узкий проулок за домом всего лишь способ выйти на более широкую дорогу. Он ни разу туда не ходил. Въехав в квартиру, лишь проверил, чтобы дверь хорошо открывалась, петли не скрипели, мусорные баки не стояли на пути. Наверное, он стал слишком беспечным, раз чуть ли не каждый раз полагается на везение. Или это другой способ не принимать решение самому... Можно пойти туда, в глубь темной кухни. Повернуть ручку, спуститься по старым ступеням и... исчезнуть. Из страны, из этой жизни. Не брать с собой ничего, кроме воспоминаний. Измениться прежде, чем это успеет сделать чертов мир. В последнее тысячелетие он постоянно наступал ему на пятки, лишая роскоши себя игнорировать. Так может бросить эти попытки и окончательно повернуться к нему лицом, приняв вызов. Снова ощутить жизнь под пальцами.. Собрать все свои сожаления и, вместо того, чтобы затолкать по обыкновению на самые дальние полки памяти, разложить из них костер, какого еще не было. Чтобы узнать, способен ли он еще просто жить. Смотреть на солнце, не думая о том, что в ночной тени удобнее прятаться. Взять и наплевать на опыт, подсказывающий, как раньше оканчивались подобные эксперименты. Он может... Он может сейчас остаться под одеялом, продолжая слушать звуки улицы, пока не заснет. Он может пустить все на самотек и посмотреть, что выйдет. Он может ничего не делать. Как обычно. Он может, но хочет ли. Великолепно, кажется, он докатился до моральной дилеммы. Проклятый бойскаут, это оказывается заразно. Но теперь и об этом уже поздно думать. Больше всего ему не хочется решать что-то сейчас, но постель вдруг начинает жечь, будто под ней уже разведен огонь. Идея подождать до аэропорта не так уж плоха... Выбрать ближайший рейс, на который есть билеты, и уже на месте разобраться, что делать дальше. Да, да, да, а потом найти еще десяток причин не разбираться. Наступившее вдруг безмолвие - как затишье перед бурей. Здравый смысл подсказывает, что оно только у него в голове - за окном по прежнему шумит город. Было бы наивностью думать, что это мир замер в ожидании его эпохального решения. Пауза затягивается. Чем дольше она длится, тем сильнее закручивается внутренняя пружина, тем невыносимее жжение. Вероятно, это все-таки реакция. Нет, даже не на сегодняшние события, на все эти три чертовых года борьбы с собственным инстинктом самосохранения. Воздух становится слишком густым для дыхания, неподвижность убивает. Вот уж воистину, человек сам себе тюремщик и палач... Освобождение почти всегда сопряжено с болью. Физической или моральной. Это как заново родиться, а кто сказал, что рождаться приятно? Но облегчение, которое наступает, когда борьба остается позади, почти сродни оргазму. К тому же, при взляде на глыбу, только что свалившуюся с плеч и теперь лежащую разбитой у ног, испытываешь какой-то нездоровый восторг. Пока он вызывал такси, попадая по кнопкам через раз, копался в десятке паспортов, в поисках подходящего и второй раз за ночь принимал ледяной душ, с его лица не сходила широченная улыбка. Не то, чтобы он считал это нормальным. Хотя, кто знает, что теперь для него нормально. Очень вероятно, что на выяснение этого вопроса уйдет не одно десятилетие, а то и век. Если он, конечно, столько протянет. Странно, но осознание того, что нынешняя метаморфоза может стоить ему жизни не пугает и не огорчает. Как и то, что, закрыв еще одну страницу, он больше не сможет на нее вернуться. Нет, в этот город, он когда-нибудь приедет, возможно, даже улыбнется воспоминаниям, но это будет уже совсем другое место с другими людьми. Оно уже сейчас другое.Комната кажется нереальной, будто подернутой дымкой времени, и вызывает абсурдное ощущение, что этому миру он больше не принадлежит. Да кому нужен старый мир, когда впереди новая дорога. Эта мысль делает улыбку на его лице еще шире. Вот о чем надо было думать сразу. О дороге. Что может быть слаще для бродяги, чем уходящая вдаль тропа, и надежда, что под этим солнцем еще осталось нечто новое и неизведанное. Он не потрудился ни застелить постель, ни выключить лампу, ни даже запереть дверь черного хода, зная, что такси уже ждет в соседнем переулке. Туда он добрался через чей-то полисадник, стараясь держаться в тени деревьев. Пусть наблюдатели ломают голову о его местонахождении, пишут трактаты, выдвигают гипотезы. Чуть позже можно будет, пожалуй, организовать шоу с громом и молниями, которое окончательно убедит их, что его дело пора закрывать. Таксист - угрюмый африканец, из тех, что в последние десятилетия наводнили Париж - мрачно осведомляется куда ехать, хотя уже должен бы знать, и с тяжелым вздохом заводит мотор, выяснив, что в аэропорт. На его лице в зеркале отражается открытая непрязнь к человеку, развалившимуся на заднем сиденье. Пусть его. Скоро он исчезнет вместе с этим городом, этими домами и рекой. Его недовольство жизнью-расплата за то, что променял родные пески на каменные джунгли. Да, все должны следовать своей природе. И вечному страннику не пристало проводить десятилетия на одном месте, позволяя людям ставить себя на якорь. Будут новые места, новые друзья и новые любимые... Но и от них, со временем придется уйти, не прощаясь. Что ж, пусть так, но он будет свободен. - Mеrde! Машину неожиданно бросает в сторону и толчок заставляет его открыть глаза. Надо же, кажется, за пару минут он успел задремать. Они еще даже не выехали к набережной. Слева тянутся бесконечные склады и что-то в них заставляет водителя отчаянно ругаться на смеси арабского и французского. Ух-хуу! Вот это фейерверк! Кому-то сегодня ночью явно не повезло. Кому-то приличного возраста, потому что колонна голубого огня, выросшая над крышами, рассылает щупальца молний даже за реку. Можно поспорить, что обесточится весь квартал. Один за другим лопаются уличные фонари, и чтобы объехать сыплющиеся осколки, водителю приходится проявлять чудеса мастерства. Потом ночь озаряется взрывом. Одним, вторым.Победителю лучше поспешить. Обидно, одолев такого противника, оказаться изжаренным. Кто бы мог подумать, что Париж будет провожать его с подобной помпой. Право, не стоило так утруждаться. Машина на бешенной скорости мчится сквозь внезапно упавшую тьму, где-то вдалеке уже слышны сирены, в зеркале заднего вида отражается алое зарево заставляя испуганного алжирца все сильнее давить на газ. Просто чудо, что их никто не остановил. Если бы можно было всегда так ездить, то кому бы понадобились самолеты. Судя по выражению лица таксиста, с ним было необязательно расплачиваться. Наглядный пример влияния стресса на человека. Теперь, вернувшись домой, он будет пить до завтрашнего дня за собственное здоровье, радуясь, что остался в живых. Все телевизоры в помещении аэропорта показывают одно и то же - пожар. Зрелище действительно впечатляющее. Корреспонденты соревнуются, чей прогноз окажется ужаснее, сыплят датами, когда в Париже бушевал подобный огонь и ссылаются на сторожилов, которые, как обычно, ничего не помнят. Ну, не скажите, не у всех так плохо с памятью. В кадре мелькает пожарная машина, стоящая у стены знакомого дома. Соседка из квартиры сверху, хозяйка истеричной собачонки, тявкает в камеру, не хуже своего питомца. Ах, она боится, что от дыма пропадут ее бегонии... Муж домовладелицы, любитель перекрывать воду так отчаянно жестикулирует перед носом у пожарного, как будто дом не застрахован... Лицемер. Вот они, горящие мосты. Даже удивительно, каким явным оказался знак. Последний взгляд на мерцающие красным экраны, и он отправляется к табло. Европа, Европа, Европа. Нет, не то. Африка. Лучше, но тоже не то. Южная Америка, Мексика. Часть континента, куда его нога не ступала уже очень давно. С тех пор, как рассыпалась в прах великая цивилизация. Да, люди сами делают свой выбор, предпочитая пасть в безнадежной битве, несмотря на все попытки убедить их в бесплодности борьбы. Что ж, не его вина, что дураки лишают себя возможности жить. Почему же тогда уже четыреста лет он избегает вспоминать? Не самое плохое начало новой жизни, в первую очередь избавиться от этого сожаления. Принести на алтарь и торжественно сжечь, соблюдая все ритуалы. С сегодняшней ночи огонь будет следовать за ним по пятам, и зверя придется кормить, чтобы не оказаться сожранным самому. На прямой рейс до Мехико билетов нет даже в первом классе. Но можно лететь с пересадкой в Мадриде. Даже лучше, из Испании уедет совсем другой человек, с новым именем и историей. Ждать не нужно, регистрация уже началась. Он не удостоил покинутый город даже взглядом, хотя пассажиры прилипли к окнам, надеясь с воздуха увидеть пожар, о котором только что услышали в новостях. И, судя по возгласам, увиденное их удовлетворило. Но какое ему в сущности дело до горящих складов, когда под шеей удобная подушка, впереди неизведанное, и скоро начнут предлагать напитки? *** - МакЛауд. Нет, Джо, не разбудил... Что?! Когда? Где? Я сейчас приеду! *** Десять лет спустя. Под истертыми покрышками старенького фиата тихо шуршал асфальт. Дорога вилась вдоль моря, то зависая над ним, то прижимаясь к горам. Через рощи, виноградники и маленькие прибрежные городки с их облезлыми домами, бесконечными рыбными ресторанчиками и зелеными парками, где на скамейках рядком сидели седовласые старики, походящие на благородных отцов из старых комедий. Джованни Трователли вел машину одной рукой, практически высунувшись в окно и подставив лицо ветру, за неимением в развалюхе кондиционера. Но, водителя, похоже, мало волновало отсутствие удобств: Джованни выглядел, как человек, чьи запросы ограничиваются тарелкой пасты в близлежащей траттории и ночью в студенческом хостеле. Загар, покрывающий его лицо и плечи, говорил о годах, проведенных в местах даже более жарких, чем юг Италии, где он сейчас путешествовал, длинные нечесанные волосы были собраны на затылке в небрежный пучок, щеки и подбородок явно не знали бритвы больше недели. Растянутая майка и кое-как обрезанные джинсы дополняли образ человека неопределенного возраста, плюющего на общественное мнение в угоду собственному комфорту. Несмотря на потрепанный вид, Джованни, судя по всему, пребывал в полном согласии с собой и окружающим миром.(Возможно, этому способствовало наличие на заднем сидении двух упаковок весьма недешевого пива, кто знает.) Разумеется, деньги у Джованни водились. Последние десять лет он провел в Южной Америке, занимаясь бизнесом.Не совсем легальным, но приносящим хороший барыш. Таким, как торговля оружием. Он не разменивался по мелочам, его клиентами были крупные наркобароны, желающие видеть своих конкурентов в гробу. Джованни им в этом помогал, конечно, не забывая и о самих конкурентах, которые неплохо платили за информацию. Ему потребовалось несколько лет чтобы втереться в доверие и к тем и другим. Оно того стоило. Джованни считал партию, в которой каждый ход вполне мог стать для него последним, достойной разминкой для порядком заржавевшего ума, и наслаждался процессом. Он не брезговал никакими методами. Это был сеанс одновременной игры на двух досках, при этом его соперники даже не подозревали, что на самом деле играют друг против друга. В конце концов, начавшаяся между группировками война, совсем их обескровила. Тогда-то и выплыла на свет правда о махинациях Джованни. Она появилась у боссов на столах в виде пухлых конвертов, которые содержали подробно расписанный план по их разорению. В конце был приложен бухгалтерский отчет о переводе крупных денежных сум, ранее принадлежащих этим самым боссам в университеты Мексики и Перу. Себя Джованни, понятно, тоже не обидел. За его голову тут же назначили небывалую награду, бывшие враги объединились в жгучем желании отомстить, но мерзавца уже и след простыл. Полиция тоже сбилась с ног в его поисках. Хотя они охотнее поставили бы Джованни памятник за услуги, совсем закрыть глаза на его действия не могли. Стало известно, что исчезновение приближенных одного из баронов, которое, собственно, и положило начало войне, было делом рук вовсе не противоположной стороны. Однако, несмотря на все усилия, полиция Джованни так и не нашла. Пресса раздула эту историю, еще больше запутав фантастическими домыслами его следы. Вдоволь наигравшись и заплатив небольшой личный должок, Джованни переключился на нечто более мирное ( как казалось поначалу), но не менее захватывающее. *** Он уехал в Эквадор. Туристы, любители острых ощущений и авантюристы стремились в амазонские джунгли со времен испанских завоеваний. Кто-то надеялся разбогатеть, отыскав затерянный в чаще древний город с подвалами полными сокровищ, кто-то стремился испытать себя в нелегких условиях, кем-то двигал научный интерес. У Джованни было преимущество- его память хранила воспоминания о точном расположении некоторых особенно соблазнительных для искателей приключений мест. Но туда еще надо было добраться. Если раньше Джованни имел дело с людьми, то теперь ему пришлось столкнуться нос к носу с природой, а она оказалась противником посерьезнее и пострашнее. Первый год, проведенный в скитаниях по джунглям был ужасен. Джованни пришлось на собственной шкуре испытать насколько он действительно размяк за годы, проведенные в комфорте. Не будь он на свое счастье бессмертным, лежать бы сейчас его костям на берегах какой-нибудь безвестной реки. Чтобы выжить ему пришлось вспоминать навыки, которые он сам считал давно забытыми. Такие, как способность ориентироваться в лесу в полной темноте, когда не видно даже поднесенной к глазам ладони. Наверное, если бы Джованни действительно был тем, за кого себя выдавал, то есть метисом с гор, он мог бы гордиться – только индейцы, еще не испорченные жизнью в городах и не потерявшие древних инстинктов, свободно передвигались по джунглям ночью. Сколько раз, застряв на недели в чаще, вдали от рек и людского жилья, лишенный возможности видеть солнце и звезды сквозь плотный зеленый полог, он был почти готов сдаться, признать поражение и вернуться назад к цивилизации, но, вспоминая принятое однажды решение, стискивал зубы и упрямо продолжал путь. За ним по пятам шло невидимое пламя старого пожара, не давая роздыха, почти не оставляя времени на сомнения. Оно жгло и одновременно придавало сил. Глядя в воду озер на свое изменившееся отражение, Джованни задавался вопросом, насколько его хватит? Сколько еще сможет он ходить по кромке, рискуя если не умереть окончательно, то отправиться в вечное забвение на дне какого-нибудь каньона в Кордильерах, что, в общем, равносильно смерти. Стоит ли вновь обретенная способность радоваться каждому рассвету, хмелеть от росы, как от вина, восхищаться вкусом заплесневелой лепешки, такого риска? Стоит. Стоит. В последний раз, когда он чувствовал себя настолько полным жизни, его руки были по локоть в крови. Потому что только на таких условиях, он мог ощущать себя в безопасности - если его спину прикрывают еще трое, не мыслящие жизни без насилия. Отказавшись от убийства, он отказался и от свободы, похоронив себя на тысячелетия в личине хитрого труса, который ждет, что кто-нибудь возьмет на себя труд разбудить его, вытащить из теплой, комфортной раковины на солнечный свет, только чтобы, хлебнув неизбежного горя заползти обратно спустя какое-то время. Теперь он был сам за себя, никто не прикрывал его спину. Зато вся боль, все сожаления и неоправдавшиеся надежды, вся злость и разочарования медленно тонули в болотах Амазонской сельвы, уносились с бурным течением горных потоков Кордильеров, растворялись в непроглядной тьме тропической ночи. Если не навсегда, то хотя бы на время. Вскоре, он стал в провинции Пастаса своим. Местные называли его сача руна – человек леса. Джованни и выглядел, как охотник кичуа – носил старые десять раз перештопанные штаны и застиранную до дыр футболку. Когда-то белую. Его ноги загрубели от ходьбы босиком, на руках появилось еще больше мозолей, волосы, немилосердно обрезанные ножом, торчали в разные стороны, как перья взъерошенной птицы. За спиной висело старинное пистонное дробовое ружье, какие до сих пор делали в горах, в Куэнке, на поясе - мачете. Теперь, попадая в маленькие провинциальные городки, чтобы пополнить запасы продовольствия или найти желающих воспользоваться услугами проводника, Джованни удивлялся, как мог так долго жить в суете и шуме огромных мегаполисов. Кажется, только сейчас, после семи лет, проведенных в сельве, он начал понимать, где на самом деле его сердце. Где оно было изначально, до того, как люди начали строить города. Обрывки воспоминаний о бескрайних, как море лесах, о солнце, пробивающемся сквозь листву и уходящих в небо огромных стволах, тревожили его, сколько он себя помнил. Кто знает, может быть, так выглядела его настоящая родина, и прозвище, данное ему жителями Пуйо оправдано? Он действительно человек леса? Недостатка в клиентах Джованни не испытывал. Вскоре он стал известен не только в провинции Пастаса, но и в Кито, и на юге Колумбии, куда дошли слухи о кичуа, свободно говорящем на нескольких европейских языках. То, что на самом деле их проводник не индеец и даже не метис, неопытные туристы редко догадывались, считая его необычно светлую кожу игрой природы. Лишь те, кто приезжал в сельву не первый год и имел за плечами опыт самостоятельных путешествий, с удивлением признавали в Джованни европейца, хотя поначалу их тоже сбивал с толку его выговор – немного картавый акцент эквадорского горца. А у него всегда имелась наготове достоверная ложь. Романтическая история любви образованного англичанина и индианки, чьим сыном он, якобы, являлся, неизменно сходила на ура, особенно, разбавленная местным фольклором. То, что Джованни по сути рассказывал о Покахонтас никто, казалось, не замечал. Известность его не волновала – позади стояли джунгли, где можно было без следа раствориться в течение нескольких часов. Что он и делал, время от времени исчезая на недели, а то и на месяцы, чтобы проложить новые маршруты или расчистить тропы. Иногда он переходил в соседнюю Колумбию, и вскоре на вещевом рынке в Пуйо, на радость пижонам, появлялись отороченные бахромой кожаные ножны для мачете, сами мачете и ножи, в несколько раз дешевле, чем даже в пограничных городах. Усилия Джованни вполне окупались, к тому же ему нравилось дразнить местные власти, занимаясь мелкой контрабандой у них под носом. Он потратил полгода, ища подходы к древнему индейскому городу времен Царства Киту, который в результате изменения местности оказался на такой высоте, что увидеть его стало возможно только с вертолета. Джованни ухитрился не только пробраться туда по земле, но и проложить почти безопасную тропу для туристов. Им вовсе не следовало знать, сколько раз в процессе он срывался вниз, насмерть разбиваясь о камни. Тот поход и правда, едва не стоил ему жизни. На обратном пути к цивилизации, смертельно уставший, Джованни набрел на поселение колонистов. И в предвкушении отдыха, почти забыл о возможных опасностях - за годы, проведенные вдали от больших городов, он ни разу не встречал себе подобных. Поэтому знакомый звон в голове, стал для него полной неожиданностью. Джованни оценил свои шансы в случае схватки как практически нулевые. Бежать слишком поздно, даже если бы у него оставались силы на бегство, ружье бесполезно - дробь и порох давно закончились. Зато он мог заговорить противнику зубы, попытаться хотя бы условиться об отсрочке. Все надежды на мирный исход рухнули, едва он увидел, что ломится к нему через кусты. Человек был огромен - настоящий великан, с длинными волосами, окладистой бородой, и горящими глазами - не дать, ни взять пан. На такого слова бы вряд ли подействовали. Джованни со вздохом вытащил мачете, которым обычно прорубал себе путь через заросли, и приготовился продать свою жизнь подороже. Бессмертный шел прямо на него, зажатый в огромном кулаке меч, тускло поблескивал в лучах солнца. Именно клинок привлек внимание Джованни. Испанский клинок, толедской стали, инкрустированный драгоценными камнями, с резной гардой. Когда-то давно, он знал его владельца. Человека, которого в армии Кортеса называли montaña "гора". Бастарда, сумевшего выбиться в военачальники, закадычного друга и... предбессмертного. Лохматое чудище приблизилось вплотную и, не утруждая себя формальностями с представлениями, нанесло удар, способный снести сопернику голову, будь тот хоть в металлическом доспехе. Толедская сталь оставила на мачете глубокую зарубку, запястье у Джованни хрустнуло, но ему удалось отвести меч с линии атаки и прижать его к низу, выиграв необходимую секунду. После чего острие мачете уткнулось гиганту в шею. Полагаясь на свою огромную силу, испанец так и не вник в тонкости мастерства. - Что ж, Алехандро, - с усмешкой произнес Джованни - в конце концов, гора все же пришла к Магомету? Во времена их дружбы, зная, кем в будущем Алехандро предстоит стать, он пытался убедить его по настоящему обучиться фехтованию. Алехандро всячески отлынивал, и так считая себя непобедимым. В конце концов Джованни плюнул, пообещав, что в один прекрасный день тот приползет к нему умолять, но в ответ получил только веселый смех и шлепок по спине, пославший его в нокдаун. Гигант застыл на месте. Пару мгновений он смотрел на противника с бесстрастным выражением, потом отбросил собственный меч в сторону и, подхватив Джованни огромными ручищами подмышки, приподнял над землей, как ребенка. Клинок у собственного горла, судя по всему, не вызывал у него ни малейшего беспокойства. Джованни неприятно кольнуло воспоминание о другом великане, который, если бы не он, и сейчас бы спокойно жил в своем лесу. Мачете отправилось вслед за толедским мечом. Алехандро поставил старого друга на землю и они крепко обнялись (Джованни показалось, что при этом у него сломалась пара ребер) - Кровь Господня! - пробасил испанец, - Херонимо! Я думал, ты давно кормишь червей. Если бы я тогда знал, если бы ты сказал...эээх, - он махнул рукой. - Что ты вообще здесь делаешь? Мне казалось, ты терпеть не можешь походную жизнь. - Долго рассказывать, - с трудом отдышавшись, Джованни засунул мачете в ножны и поднял рюкзак, - мы поговорим, после того, как я поем и высплюсь, а то меня уже ветром качает. Алехандро рассмеялся и занес, было руку, чтобы по обыкновению, стукнуть его по спине, но передумал, и отобрав рюкзак, взвалил поклажу к себе на плечо. - Ты ни капельки не изменился, такого ленивого мерзавца, стоило еще поискать. Меня всегда удивляло, как при этом ты умудряшься так ловко управляться с рапирой. Теперь я понял. Пойдем, я угощу тебя кое-чем. Помнишь айягуаску, которую готовили индейцы сиона? Они передали мне секрет. Айягуаску, растение и отвар, знали едва ли не все индейские племена амазонской сельвы. Он обладал замечательным свойством – вызывал видения. Название «айягуаска» на языке кичуа состояло из двух частей. Первой – «айя»; слова, которым индейцы обозначали скитающиеся по сельве души умерших - злые или добрые. Второй – «уаска» или «гуаска». Так называли определенные виды лиан. Индейцы сиона готовили отвар из «лианы мертвых», чтобы вызвать могущественных духов джунглей. Развернувшись, великан направился туда, где между деревьями виднелись дома. Джованни поплелся следом, размышляя о том, что сейчас даже одна капля айягуаски способна его убить. И ничего не имел против такой перспективы. Айягуаска оказалась точно такой же отвратительной, как у давно почившего шамана. Убить она, не убила, но спустя полчаса Джованни почувствовал, что не может подняться с плетеного кресла, в котором сидит. Его тело одеревенело и налилось свинцовой тяжестью. Волнами накатывала тошнота, предметы расплывались перед глазами, принимая совершенно фантастические формы. Алехандро, сидящий напротив, беспрестанно зевал. Только он ли это был или громадная птица? Дальнейшее Джованни помнил смутно. Последней трезвой мыслью было, что не стоит так расслабляться в присутствии бессмертного, которого не видел пятьсот лет, но она успешно потонула в наркотическом дурмане. Несмотря на это, следующим утром он очнулся живым и с головой на плечах. Вернее, это было уже не утро, а скорее день. Джованни абсолютно не помнил, каким образом очутился в кровати и несколько минут разглядывал выбеленные стены и потолок, пытаясь понять, где находится. Комната была маленькой, темной из-за закрытых решетчатых ставень, и почти пустой. Кроме кровати, в ней находился только табурет, на котором была сложена его одежда -рваная, мятая, но чистая. Сверху лежал мачете, украшенный глубокой зазубриной на лезвии. Постепенно события вчерашнего вечера начали проявляться у Джованни в мозгу, и он поразился собственной беспечности, которую мог объяснить только крайней усталостью. Однако, в былые времена, даже после многодневных скитаний, добравшись, наконец, до города, он находил таверну и кутил в ней всю ночь, а утром, как ни в чем ни бывало, отправлялся в путь. Иногда попойка сопровождалась дракой, но сам Джованни редко оказывался побитым. Вывод напрашивался сам собой: он слишком стар для таких демаршей. Зов возвестил о том, что хозяин дома вернулся. Джованни подскочил, как ужаленный, натянул штаны, подхватил мачете и вышел на крыльцо. Висел туман, с пальмовой крыши текла вода. Воздух, приправленный треском кузнечиков и кваканьем древесных лягушек, можно было пить. Джованни зевнул и потянулся до хруста в костях. Вооружившись тяпкой, Алехандро окучивал картофельную грядку на огороде, который тянулся от его дома до кромки дождевого леса - испанец жил на самой окраине деревни. Несколько минут, Джованни смотрел на широкую спину конкистадора, превратившегося в крестьянина, потом, не выдержав, расхохотался. Не оборачиваясь, Алехандро произнес: - Чем смеяться, лучше бы помог, соня. Будет ливень, надо успеть. - Да, ты прав, успеть надо, только предлагаю сменить орудие. Между прочим, ты мне должен. Я успел сродниться с этим мачете, а им теперь и траву не перерубишь, благодаря тебе. Алехандро бросил быстрый взгляд через плечо, и снова принялся за работу. - Там, на кухне сундук, выбирай, что понравится. И я матэ заварил. Джованни покачал головой и сделал несколько шагов вперед - его босые ноги сразу провалились по щиколотку в черную грязь. Еще немного и мачете коснулось сзади шеи испанца. - Где твой меч? Тебя разве не учили, что не следует поворачиваться спиной с себе подобным? Алехандро напрягся. Джованни внимательно следил за тяпкой в его руке, прикрасно сознавая, что она вполне может оказаться оружием. Плечи Алехандро дрогнули, и вдруг он весь затрясся от беззвучного смеха. Лезвие запрыгало, до крови царапая кожу у яремной вены. Вздохнув, Джованни опустил руку. Испанец повернулся к нему, не переставая хохотать. - Что смешного я сказал?- спросил Джованни, изображая смертельную обиду. - Когда-нибудь такая беспечность может стоить тебе жизни. Алехандро захохотал еще сильнее. Слезы текли у него по щекам и ему приходилось вытирать их кулаком. - Уф, - выговорил он, отсмеявшись, - и я это слышу от человека, которого мне пришлось тащить в постель, потому что его развезло от пары чашек айягуаски? Повторить, что ты болтал? Что тебе там привидилось? Лесная женщина? Херонимо, ты меня уморишь.- и он снова захохотал. Джованни вдруг очень заинтересовало, что растет на грядке у него под ногами. - Она на всех по разному действует, - буркнул он, - может быть я достиг просветления, откуда ты знаешь. - Слушай, - Алехандро положил руку ему на плечо, - я живу в этих джунглях почти пятьсот лет. За это время наш брат беспокоил меня лишь трижды. Двое сбежали, едва увидев меня. Третьим был ты. - Что ж, я понял, - Джованни сделал вид, что собирается уходить, - ты боишься. Даже, - он покрутил мачете в воздухе, - сломанного ножика. Кстати, помнишь, как дон Харамильо проткнул тебе плечо, когда ты попытался ухлестывать за Мариной? Ты еще врал, что поранился упражняясь? Так вот, это я позаботился, чтобы правду узнали все. Брови испанца сошлись на переносице. - Я понимаю, детская травма - ведь для бессмертного тридцать лет, это детский возраст - дает о себе знать. Страх перед острыми предметами может сохраниться на всю жизнь. Это называется психология, Алехандро. Но тебе, полагаю, такое слово незнакомо? Еще бы, столько лет жить в дыре, рыться в земле, как боров, баловаться галюциногенными отварами... Джованни перевел дух и стал наблюдать за реакцией. Несмотря на кажущуюся простоту великан вовсе не был глуп - Кортес не стал бы терпеть рядом дурака - но гордыней обладал немеряной. Джованни не раз видел, как его друг безрассудно кидался в бой с противником во всем его превосходящим, если считал себя оскорбленным. Сам повод мог быть ничтожный - косой взгляд, двусмысленный намек - и Алехандро воспламенялся, как порох. Только Джованни рисковал над ним насмехаться, но никогда не переходил черту, отделяющую иронию от оскорбления. До сегодняшнего дня. Он видел, что глаза испанца налились кровью а ноздри раздуваются, как у быка на арене. Еще немного, и начнет бить копытом. Сходство показалось Джованни таким забавным, что он не удержался и, подняв мачете над головой двумя руками, встал в позу тореро, готовящегося к удару. Это Алехандро добило. Вуууух! Тяпка прочертила в воздухе широкую дугу. Чтобы не лишиться носа, Джованни пришлось поспешно отскочить назад. Но склизская почва поддалась под ногами, длинные стебли какого растения, как цепкие пальцы оплели лодыжки и он навзничь рухнул в бахчу, словно в воду, едва успев сообразить, что случилось. Тыквенные листья тут же сошлись над головой, закрыв небо. Видеть, однако, ничего и не требовалось - звериный рык возвестил о том, что сейчас последует новый удар. Джованни вдруг накрыла волна какого-то сумасшедшего задора, он в секунду выпутался из стеблей и оказался на ногах прежде чем тяпка с чавканьем погрузилась в землю в том месте, где он только что лежал. Следующий удар пришлось отражать почти вслепую - грязь залепила ему глаза, забилась в уши и рот. Но времени на то, чтобы вытереть лицо не было- испанец молотил тяпкой, с постоянством робота. Орудие земледелия явно подходило ему больше чем меч, да и владел он им не в пример лучше. Джованни припомнил, что до того, как герцог де Эстрелла усыновил Алехандро, тот рос в крестьянской семье. Там не жаловали искусство благородных, зато драки на палках случались каждое воскресенье. Сейчас преимущество, казалось, было не на стороне испанца - чтобы его обезоружить оставалось только сломать тяпку. Не тут-то было. Лезвие скользнуло по черенку с металлическим скрежетом, сдирая краску с обрезка толстой трубы. Деревянные рукояти, видимо, слишком часто ломались в могучих руках Алехандро, и он сделал себе вечный инструмент, который сейчас использовал как оружие. Весьма успешно использовал. Джованни замешкался лишь на мгновение, пытаясь избавиться от сора в глазах, и пропустил удар. Острый край тяпки впился ему в предплечье, сломав кость. Боль была такой, что он не смог сдержать крика. Правая рука онемела и повисла, как плеть. В одно мгновение полушуточный поединок превратился в смертельную схватку. Джованни уворачивался от ударов или отражал их левой, отступая по грядкам все дальше к лесу и сосредоточившись лишь на том, чтобы не упасть. Потому что не сомневался-разъяренный великан добьет его, даже если потом горько об этом пожалеет. Только теперь до него дошло, что вчерашний дурман все еще до конца не выветрился у них из голов, продолжая искажать реальность. Дружба была для Алехандро святым, несмотря на свою вспыльчивость, он скорее отрубил бы себе руку, чем поднял ее на друга. Теперь же в его глазах читалось явное желание убить. Вскоре к покалеченному плечу добавилась глубокая рана на бедре и сломанное ребро. Сам Джованни тоже не остался в долгу: грудь и живот Алехандро украшали кровавые полосы, он припадал на левую ногу.По мере того, как старые раны заживали, появлялись новые, ослабляя обоих противников. Но конца схватке было не видно. Наконец, Джованни понял, что еще пара минут в таком ритме, и дело закончится для него плохо. Несмотря на то, что пострадал он гораздо меньше испанца, физически тот был сильнее, выносливее и толстокожее - то, что для иного оказалось бы смертельной раной, было ему как укус москита. Шаманское зелье еще больше снижало чувствительность. Джованни улучшил момент, когда Алехандро занес тяпку, видимо, намереваясь разможжить ему голову, бросился на землю и рубанул мачете по лодыжкам великана со всей силой, на которую был способен после пятнадцати минут изматывающего поединка. Испанец взвыл и начал заваливаться вперед, как колосс, которому только что перебили его глиняные ноги. Джованни едва успел откатиться в сторону, чтобы не оказаться придавленным огромной тушей. Сила удара была такой, что земля содрогнулась, а из ближайших кустов с криками прыснули птицы. Джованни вскочил и занес мачете, намеревясь проткнуть Алехандро насквозь, но вдруг понял, что тот не двигается и не пытается подняться. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы сообразить что случилось – вероятно, при падении великан выронил тяпку и всем своим весом насадился на острие, пришедшееся как раз на уровне груди. Что ж, идиотский конец идиотского боя – голиаф, поверженный собственным оружием в собственном огороде, лежит лицом в картофельном кусте. Очень смешно. Обнаружив, что больше не в состоянии держаться на ногах, Джованни со всего маху сел на грядку и принялся хохотать. При этом он осознавал, что все еще не вполне владеет своим разумом, затуманенным остатками айягуаски и кровопотерей. Видимо, на какое-то время он совсем отключился, потому что неожиданно обнаружил себя лежащим мокрым и в луже. С неба лило так, будто кто-то перенес туда Ниагарский водопад, но когда, собственно, начался ливень, Джованни не заметил. Он поднялся и, спотыкаясь о каждую кочку, побрел к дому. Продолжение следует