Нет прощения

Гарри Поттер

Всегда следует прощать: раскаявшегося ради него самого, нераскаявшегося ради себя. Мария-Эбнер Эшенбах

Проходит совсем немного времени, а возможно - вечность, мне сложно судить, и я привыкаю без усилий удерживать свою магию в пределах, мною же для нее и определенных. Мне уже не требуется быть предельно сосредоточенным исключительно на том, чтобы не давать ей отклоняться от своего вечного пути по кругу. Она горячая - моя магия. Горячая и яркая. Почему-то на память приходит воспоминание о драконьем яйце, которое Хагрид грел на углях. Моя магия кажется мне похожей на такое яйцо. Я, словно дракон, укладываю свое гибкое тело вокруг этого яйца, держу его лапами, прикрываю его своими крыльями, оберегая и не давая исчезнуть. Мне жарко… порой до боли жарко, но я терплю, потому что по-другому ведь нельзя, это же моя магия, и я за нее несу ответственность. Иногда разговариваю сам с собой, а больше и не с кем - я же здесь один. Поначалу было некогда задумываться о том, страшно ли это - остаться действительно абсолютно одному, без возможности кого бы то ни было увидеть или хотя бы услышать, а теперь я почти привык. Скучаю немного, но совсем чуть-чуть, у меня ведь есть воспоминания. Удивительно, но дурных среди них нет ни одного, я не помню о плохом. Есть только хорошие, светлые, добрые. О школе, о друзьях и о Северусе… О Северусе самые приятные воспоминания - я о нем часто думаю, и тогда мне становится не так жарко от моей магии. Чаще всего я представляю густо-синее море перед закатом и нас с Северусом, сидящих прямо на белом песке недалеко от кромки пенистой воды. Мне нравится мысль о том, что соленые брызги смогут долетать до нас, и жар от солнца-магии тогда будет не таким жгучим. В какой-то момент своего то ли сна, то ли фантазирования - никак не могу разобраться со своим состоянием, мне кажется, что я слышу голоса Гермионы и Рона. Позже, прислушиваясь к тишине моего мира, я еще не раз имею возможность наслаждаться их рассказами об учебе. Я бы подумал, что мое сознание играет со мной в нечестные игры, но ведь я и есть мое сознание? Или кто я? Я уже запутался. Ведь здесь у меня нет тела - есть только то, что я придумал о себе самом... А вот Северуса я не слышу - он со мной не хочет разговаривать. Впрочем, он никогда не был особенно болтливым. Видимо, именно поэтому для меня так важны все те ласковые и добрые слова, которые он мне говорил. Я вспоминаю их по одному, перекладываю, как диковинные ракушки в сундучке с сокровищами, смакую, словно они экзотические фрукты или самые изысканные сладости. «Ты такой отзывчивый», - шепчет мне Северус из воспоминания и сцеловывает капли морской воды с моего живота. «Пахнешь карамелью, мелиссой и немного миндалем - необычно и вкусно», - мы сидим у камина, укутавшись в один плед на двоих, и Северус уткнулся мне в шею, щекоча своим дыханием. «Какой изумительный вид», - он тепло посмеивается, развалившись на кровати и разглядывая меня, наклонившегося над нижним ящиком комода - я только из душа, а полотенце решило наглым образом соскользнуть с моих бедер именно в тот момент, когда я принял столь привлекательную для Северуса позу. Здесь нет времени, здесь ничего не меняется, кроме моих мыслей, да и они ворочаются все медленнее, словно им лень шевелиться. Я уже не помню, почему оказался в этом месте, да и не очень понимаю - где именно нахожусь. Здесь слишком жарко, даже для меня - любителя тепла. Однако я не могу никуда уйти - не имею права, уж об этом я помню крепко. Почему-то порой кажется, что я жду Северуса, но я не знаю - зачем ему сюда приходить, если я все равно не смогу уйти с ним? Мысли все чаще путаются, и даже воспоминания, которые рассказывали мне о мире, где-то еще, наверное, существующем, словно истаяли в жаре, идущем от огненной паутины, которую я стерегу. И вдруг… Словно прохладная ладонь пристроилась на разгоряченном лбу… Ласковый ободряющий шепот у самого уха… Крепкая надежная рука, подхватывающая меня и выдергивающая из пучины одиночества… Я открываю глаза и вижу своего Северуса, я сразу же вспоминаю его. Мое зрение еще нечеткое, и мне сложно сконцентрировать свое внимание, но я все же пытаюсь улыбнуться и дать ему понять, что я его узнал. Но мне больно смотреть, свет режет битым стеклом, глаза сами собой закрываются, веки кажутся просто неподъемными. Жар, который был моим спутником в последнее время, поднимается откуда-то изнутри, вознамерившись выплеснуться упругой, сверкающей расплавленным золотом волной, сметающей все на своем пути - сжигая, убивая, обращая в прах. Но я не успеваю испугаться - кто-то очень сильный ловит мой непослушный жар и привязывает его, как воздушный шарик, на ниточку, конец которой вручает мне в руки. Я с трудом разлепляю глаза еще раз и убеждаюсь - все под контролем, я справился, никто больше не пострадает. Огромное облегчение затопляет меня, и я, чувствуя ужасную усталость, отдаюсь на волю сна.

***

Когда я просыпаюсь, то не успеваю даже что-либо сообразить, потому что рядом с моей кроватью моментально появляется Гермиона и начинает суетиться - то помогает мне привстать и напиться воды, что, несомненно, очень кстати, то тараторит, что-то рассказывая. Но я никак не могу понять - о чем, словно не знаю языка, на котором она говорит. Когда Гермиона, наконец, обращает внимание, что я ее не слушаю, у меня уже начинает раскалываться от боли голова. Пытаюсь сообразить, почему я очутился в Больничном крыле - уж это я определил сразу же, как только открыл глаза. Однако память не собирается так просто уступать мне, подсовывая какие-то странные картинки о драконе, охраняющем огненное яйцо, и я сдаюсь - закрываю глаза и снова засыпаю. В следующий раз я открываю глаза, когда в окна ярко светит солнце. Моим глазам больно, и я жмурюсь и невольно шиплю. Окна Больничного крыла сразу же, как по волшебству, закрываются шторами, а я слышу тихие шаги мадам Помфри - их я тоже не спутаю ни с чьими другими. - Как ты себя чувствуешь? - медиковедьма приветливо мне улыбается, и, не дожидаясь ответа, наколдовывает диагностирующие чары. Она, как всегда, не собирается полагаться только на мои слова. - Плохо, - мой ответ удивляет мадам Помфри, которая привыкла слышать от меня только заверения, что я уже полностью здоров. - Что со мной случилось? - Ты долго болел после… - она замолкает, что-то прикидывая в уме. - Гарри, давай мы не будем спешить. Ты попробуешь сам все вспомнить, хорошо? А если не получится, то мы тебе поможем. Думаю, так будет правильно, - она кивает своим словам. - Не переживай, я уверена, ты справишься. Не торопись. Диагностика, - она машет в сторону зависших надо мной цветных нитей, - говорит, что с тобой все в порядке. Ты просто дезориентирован, но это пройдет. А сейчас, молодой человек, вы будете обедать, - она вызывает домовика и дает ему указания, а затем уточняет для меня: - Нужно справиться с этим, пока не пришли твои друзья и не начали тебя отвлекать. Мне и так было непросто уговорить их не сидеть здесь целый день. Обед, состоящий из бульона и нескольких зелий, которые в меня вливает домовик, я кое-как все же одолеваю, хоть мне и кажется все ужасно безвкусным. Но мадам Помфри ни капельки не тревожится из-за потери мною вкусовых ощущений, а снова и снова твердит, что не стоит ожидать всего сразу. А я ведь даже не могу вспомнить, что было до того, как… как что? Но, прислушиваясь к словам мадам Помфри, которая несметное число раз приводила меня в порядок после очередной неприятности, оставляю свои попытки хоть что-то насильно восстановить в памяти. Почти ничего не помню, кроме того, что я - Гарри Поттер, и я лежу в Больничном крыле. У меня есть друзья Рон и Гермиона - это я тоже знаю наверняка. И, конечно же, мадам Помфри также входит в круг известного мне на данный момент. Подниматься с кровати мне строго-настрого запрещено, да я и не пытаюсь, чувствуя слабость во всем теле, словно оно превратилось в желе. Рассматриваю то, что мне доступно - свои руки. Кисти, выглядывающие из широких рукавов белой больничной рубахи, кажутся слишком худыми, кожа на руках очень мягкая и гладкая - нет ни мозолей от метлы на ладонях, ни… перед глазами все расплывается, словно я должен был увидеть что-то на своих руках, а оно специально спряталось за чарами. Мне становится до тошноты неприятно от такого эффекта, видимо, вызванного невосстановившейся памятью, и я трясу головой. А вот этого точно не следовало делать, потому что мир перед глазами начинает раскачиваться, будто я выпил стакан огневиски на голодный желудок. Цепляюсь за эту мысль - раз у меня возникло такое сравнение, значит, я когда-то напивался. Но память упрямо не хочет мне давать подсказки. Легко сказать - не пытайся вспомнить. Но это неимоверно сложно, потому что без памяти я чувствую себя так, словно у меня нет головы, словно ее ампутировали и заменили капустным кочаном - Мерлин, я даже с трудом дотягиваюсь рукой, чтобы убедиться, что голова у меня все же на месте. Это уже попахивает паранойей - я же обедал, а раз было, куда вливать бульон и зелья… Я хихикаю, вспоминая, как Гермиона кричала на Рона, убеждая его, что голова у него не только для того, чтобы в нее еду запихивать. Первое воспоминание… Это хорошо, это значит, что не все потеряно, и мадам Помфри не обманывает, просто успокаивая меня - она действительно уверена в своих предположениях, что я справлюсь и все вспомню. Чувствую себя немного сумасшедшим и безмерно уставшим. Закрываю глаза и успеваю немного подремать до того, как к вечеру приходят Рон и Гермиона. Я рад их видеть хотя бы потому, что их-то хорошо помню и узнаю. Но почему-то мне не дает покоя чувство, что я жду еще чьего-то прихода. Того, кто просто обязан прийти, но его имя почему-то ускользает от моей памяти. Предупрежденные мадам Помфри, друзья ничего не хотят мне рассказывать о причинах моего попадания в Больничное крыло, болтая исключительно о квиддиче, о книгах и о том, как они рады моему выздоровлению, зато оговорка Рона приводит меня в шок - сейчас лето! Гермиона ругает Рона за его неосторожные слова, а я судорожно пытаюсь вспомнить, куда же подевались полгода моей жизни… или не полгода? С чего я вдруг решил, что прошло полгода? Я не знаю ответа на собственный вопрос, но почему-то мне все время вспоминается снег. В голове сплошная каша - какие-то смутные обрывки, словно подборка колдографий, собранная безумным Шляпником. Меня это неимоверно раздражает, и я начинаю нервно требовать у Рона рассказать мне все, как есть. Гермиона, видя мое состояние, приводит мадам Помфри, и на этом визит друзей, расстроенных неудачной беседой, заканчивается, потому что мне по настоянию колдомедика приходится выпить зелье Сна без сновидений. А на следующий день я все вспоминаю. Нет, не совсем все, но, по крайней мере, то, что было «до того», для меня уже не секрет. Я помню скитания с друзьями в поисках крестражей, помню смерть Дамблдора и помню последнюю битву. Главное - я вспомнил Северуса. Своего Северуса. Но у Рона и Гермионы я не спрашиваю о нем, потому что не знаю, как они отнесутся к тому, что мы с ним теперь вместе. Может быть, мои друзья уже и знают о нас, но я этого пока не помню. Поэтому не спешу просвещать их и молчу о своей сладкой тайне. Мы играем с Роном в шахматы, а Гермиона осторожно намекает, что мне стоит взяться за самоподготовку и сдать экзамены в персональном порядке в Министерстве Магии, если не хочу еще один год сидеть за школьной партой. Она даже обещает пожертвовать для этого своими конспектами - что очень щедро с ее стороны. Проходит почти неделя, я физически довольно хорошо окреп благодаря заботе мадам Помфри, ее зельям и специальным процедурам, мне уже позволено ходить по больничной палате и любоваться видом из окна. Я не понимаю, почему Северус не приходит ко мне. На мой осторожный вопрос мадам Помфри сказала, что все учителя отправились по домам, а в школе, кроме меня, остались лишь директор МакГонагалл, старый Филч, да она сама. Ее ответ не сильно проясняет ситуацию, не верится мне, что Северус мог уехать в отпуск, оставив меня в школе. Он бы никогда меня не бросил. Поэтому я решаюсь и вызываю хогвартского эльфа, который помогает мне справляться с бытовыми вопросами - кормит и помогает мыться, и спрашиваю у него, не видел ли он профессора Снейпа? Я получаю странный ответ, еще больше меня поражающий - профессор Снейп в школе больше не работает. Это известие пугает и заставляет сердце болезненно сжаться, и я еще сильнее, чем в последние дни, жажду узнать, что же со мной произошло? Неспособность самостоятельно вспомнить о событиях, приведших меня на больничную койку, начинает меня не на шутку тревожить. Однако вместо того, чтобы теребить друзей, которые регулярно каждый день навещают меня, не считаясь с собственными заботами и не жалея времени, я впадаю в некое подобие уныния, постепенно уходя в себя. Мадам Помфри всегда была очень внимательной, поэтому не удивительно, что она замечает мое состояние и решает, что я заскучал в четырех стенах. Она позволяет мне немного походить по Хогвартсу, предупреждая, что на улицу идти пока еще не стоит. Но я и сам знаю, что мои глаза после чудесного исправления зрения все еще очень чувствительны к яркому солнечному свету. Гермиона даже обещала мне привезти солнцезащитные очки, чтобы я мог поберечь глаза. Я пользуюсь разрешением на прогулку для того, чтобы сходить в подземелье и узнать, не смогу ли я увидеть Северуса. Дверь апартаментов декана Слизерина стоит нараспашку, чего раньше никогда не случалось - и это меня сразу же настораживает. Я вхожу в комнату, которая была гостиной Северуса, и удивляюсь - она полностью пуста, нет ничего из мебели - нет стола и шкафов с книгами, нет дивана и столика с чайными чашками. Ничего… абсолютно пусто. Кидаюсь в спальню - там та же картина, как и в лаборатории, в которую я заглядываю напоследок. Эльф сказал правду? Вызываю домовика, и он, кланяясь так низко, что ушами достает до полу, снова заверяет меня, что профессор Снейп больше не работает в Хогвартсе, и эльфы, согласно заведенному порядку, убрали все из комнат в хранилище. Когда я у него спрашиваю, почему Северус ушел из школы, домовик косит на меня удивленным глазом и настороженно советует спросить об этом у директора, мол, домовые эльфы не вмешиваются в дела волшебников. Идти к МакГонагалл я пока не собираюсь. Да и чувствую себя еще не полностью здоровым. Выходя из теперь уже бывших комнат Северуса, оглядываюсь на дверь, и память ледяным водопадом обрушивается на меня: «Поттер, что непонятного я сказал? Я занят. Я всегда буду занят для тебя! - Северус кричит на меня, он очень зол. - Я не потерплю в своей постели шлюху! - его слова отравляют меня ядом незаслуженного оскорбления. - Чтобы я тебя не видел больше здесь! Уходи, или я за себя не ручаюсь! Я не стану твоим очередным призом!» - Северус захлопывает дверь у меня перед носом. Я тихонько сползаю по стене на пол, потому что ноги меня не держат - я вспоминаю все. Все, что было дальше - снег, холод, Нотта, Эйвери и пытки. Я теперь помню, что не дождался помощи и сам запер в себе свою магию, чтобы никому не навредить. Хорошо, что мадам Помфри регулярно с самого момента пробуждения поит меня успокаивающим зельем - я не впадаю в истерику из-за вернувшихся воспоминаний. Я просто пытаюсь все осознать, свыкнуться, обдумать.

***

У меня очередной этап в выздоровлении, как это называет мадам Помфри - полное и детальное восстановление памяти. Это оказывается не так просто: порой мне больно, словно я опять переживаю пытки Нотта; порой неприятно и удушающе стыдно, когда в памяти до мельчайших подробностей встает картина моего изнасилования, сдобренного афродизиаком и приаповыми чарами; иногда разрывается сердце от невозможности увидеть Северуса и узнать у него, почему он меня бросил. Но мудрая мадам Помфри догадывается о возможных последствиях восстановления памяти и начинает еще активнее заливать в меня успокаивающие зелья - мне уже кажется, что я их пью вместо воды. Я помню, как на занятиях о стихийных магических выбросах профессор Флитвик рассказывал нам, что нельзя сдерживать свою магию, иначе она убьет нас самих, а нужно научиться брать ее под контроль, направляя в нужное русло. Собравшись с духом, прошу Гермиону рассказать, почему я все еще жив и каким образом меня смогли привести в чувство. Мадам Помфри в ответ на подобный вопрос сказала, что с ответом прекрасно справится и моя подруга, которая знает не меньше ее самой. И Гермиона не подвела. Получив возможность рассказывать все, ничего не скрывая, она довольно обстоятельно прояснила ситуацию. - Ты сильный волшебник, Гарри, к тому же твоя магия все же не до конца была изолирована, немного просачиваясь через заслоны, которые ты выставил для нее, что позволяло поддерживать тебя. Лишь благодаря этому ты не умер после такого убийственного поступка. Это же нужно было придумать - замкнуть магию внутри себя! - она покачала головой. - Я понимаю, что ситуация была сложной, но ведь ты мог погибнуть. - У меня были причины для такого решения. Поверь мне, - я не знаю, насколько осведомлены друзья о том, какой реальной магической силой я обладаю, поэтому не спешу их ошарашивать тем, что мог разрушить все вокруг, включая, возможно, и Хогвартс. Я теперь этакая бомба массового уничтожения, а не герой и победитель злобных Волдемортов. Сарказм, прозвучавший в моих мыслях, был мне знаком, я знаю, у кого этому научился. - И все же я думаю, что можно было как-то обойтись без таких радикальных мер, - не сдается Гермиона. - Но что сделано, то сделано. - Так как меня спасли? - мне не хочется выслушивать ее нотации, хоть я отчетливо понимаю, что она беспокоится обо мне. - Профессор Снейп провел какой-то ритуал. Он не рассказывал подробностей никому. Наверное… - Гермиона на секунду замолкает, сомневаясь, стоит ли озвучивать собственную мысль, - это что-то не очень законное. - Точно незаконное, раз там была кровь, - встревает в ее повествование Рон со своей репликой. - Ты тоже был, когда его проводили? - я удивляюсь, потому что из слов мадам Помфри понял, что следует расспрашивать именно Гермиону. - Нет, - признается Рон, - но Гермиона рассказывала мне. Ты же не будешь на нее за это сердиться? - Да нет, наверное, не буду. Я же не знаю, что там произошло, - я вопросительно смотрю на Гермиону, надеясь все же услышать подробности того, как меня вытащили из магической комы - мадам Помфри так называла состояние, в котором я находился до пробуждения. - Да ничего там страшного не было, на мой взгляд, - Гермиона явно не совсем разделяет категоричное мнение Рона. - Все выглядело как-то даже слишком просто с виду. Гермиона подробно рассказывает, кто присутствовал при проведении ритуала. Если меня и удивляет прозвучавшее имя Люциуса Малфоя, то я никак это внешне не проявляю - я все еще под завязку заправлен седативными зельями. Затем мне становится известно о том, кто проводил ритуал, и как это выглядело со стороны, потому что Гермиона еще раз уточнила, что никаких объяснений своим действиям ни Снейп, ни Малфой не давали. - А потом ты открыл глаза. Совсем ненадолго, но это было впервые за столько месяцев. Гарри, ты даже не представляешь, как мы все были рады, - Гермиона, кажется, сейчас расплачется только от собственных воспоминаний. Мне даже немного неловко, что я не могу разделить ее переживаний, потому что зелья притупили мою восприимчивость. И я очень рад этому. Разглядывая обнаруженную на днях еще одну тонкую отметину магического шрама на запястье, я теперь понимаю, откуда она появилась - Северус перебросил собственную связь с моей магией на Люциуса Малфоя. Еще одно доказательство, что он отказался от меня. Отвернулся и ушел. Больше Гермионе нечего мне рассказать, и я благодарю ее за сведения, которые, несомненно, помогут мне лучше представить, что со мной произошло. Я уговариваю друзей не тратить столько времени на визиты ко мне, уверяя, что очень ценю их поддержку, но прекрасно понимаю, что у них есть и собственные заботы. После этого Гермиона признается, что готовится стать учеником профессора МакГонагалл, надеясь когда-нибудь получить звание мастера трансфигурации, а Рон делится своими планами заняться семейным магазином вместе с Джорджем. - Гарри, ты прости, я обещал вместе с тобой пойти работать в Аврорат. Но понимаешь… - он мнется, не зная, как признаться мне, что его приоритеты в жизни изменились, - мама ни за что не соглашается меня отпустить туда работать. Она так переживает после гибели Фреда, и… - Рон, я все понимаю. Не переживай, - перебиваю его и успокаиваю, искренне признаваясь: - Я тоже уже не мечтаю стать аврором. Так что все в порядке, друг. Договариваюсь с Гермионой насчет конспектов, обещанных ею, передаю привет Молли и всему семейству Уизли. После этого с друзьями я вижусь намного реже. Правда, с Гермионой мы иногда сталкиваемся в коридорах Хогвартса, когда она прибегает к МакГонагалл за очередными указаниями о том, что следует приготовить к учебному году. Ведь Гермиона Грейнджер совсем скоро станет помощником педагога, а там, глядишь, и в профессора выбьется. Мадам Помфри пока не отпускает меня из Больничного крыла, уговорив еще пару недель понаблюдаться у нее. Я не капризничаю - все же это необходимо для меня и моего здоровья, да и какая разница, где я буду тасовать в сознании свои невеселые мысли обо всем произошедшем. Самой болезненной, после рассказа Гермионы о моем спасении, становится мысль о том, что Северус так просто от меня отказался, отдав контроль над моей магией Малфою. Мне кажется это чуть ли не издевательством - бывший приближенный Волдеморта будет присматривать за его же магией, поселившейся во мне. Северус - близкий мне человек, и я не чувствовал никакого неудобства из-за необходимости позволять ему присматривать за моей силой. Я считаю это даже в какой-то степени интимным - допускать постороннего к собственной магии - это все равно, что позволить кому-то следить за твоими чувствами или, например, способностью видеть или слышать. И Северус так спокойно раскрыл Малфою мою тайну… Я понимаю, что такая связь не делает меня зависимым. Малфой, напротив, взял на себя обязанность удерживать мои стихийные всплески - это ответственность, а не выгода. Но… Малфой, видимо, и в этом нашел для себя корысть, иначе он вряд ли согласился бы повесить себе на шею такие хлопоты. Как все сложно… Но Северус… Как он мог так поступить, даже не посоветовавшись? Что ему стоило узнать, кого я хочу видеть в качестве якоря для своей магии, раз уж он посчитал это неприемлемым для себя? Задумываюсь, кого бы я выбрал в таком случае, и не могу найти никого, разве что - Кингсли. Он сильный маг, и я хорошо его знаю. Но нужно еще получить и его согласие. Некоторое время взвешиваю все «за» и «против» и решаю, что поговорю с ним при первой же возможности, а пока буду вести себя максимально осторожно, внимательно следя за своей магией. Я не хочу давать Малфою повод думать, что я несдержанный юнец, которого необходимо все время контролировать и разбираться с результатами его безответственного обращения с магией. Пусть знает, что я прекрасно могу обойтись и без его помощи! Не хочу иметь ничего общего с Малфоем, который без моего ведома вторгся в мое личное пространство! Я его не выбирал, я не позволял ему связывать себя со мной кровным ритуалом!.. Чувствую, что даже зелье может не спасти меня от потери контроля над эмоциями, а это может послужить сигналом и для магии, которой захочется посвоевольничать. Прилагаю усилие и успокаиваю разыгравшееся чувство здорового возмущения практически незаконными действиями Малфоя, как-то уже упуская тот момент, что без Северуса тот ничего не мог бы сделать. Но я не хочу обвинять Северуса… Вот не хочу - и все. Я еще оставляю себе маленькую надежду на то, что он вернется и все мне объяснит. За неделю до моего дня рождения ко мне наведывается сам министр магии - Кингсли Шеклболт и приносит мою волшебную палочку, которую нашли при тщательном обыске того места, где меня держали преступники. Он весьма искренне интересуется моим самочувствием и заверяет, что мои мучители получили по заслугам. Только после его слов я понимаю, что абсолютно не в курсе, кто и как меня отыскал и спас. Так что Кингсли, сам того не ожидая, становится для меня очередным источником информации, которая замысловатой фишкой ложится в картинку-паззл, изображающую мою жизнь. Я узнаю, что операцией по моему спасению практически руководил Северус. Кингсли рассказывает о том, как меня нашли - сухо, сжато и без красочных подробностей, но я имею некоторое представление, как мог выглядеть после того, что со мной делал Нотт с помощью Эйвери. Я чувствую, что мои щеки начинают полыхать, и Кингсли, видимо, заметив это, торопливо уточняет, что забирали меня из тоннеля они с Северусом только вдвоем, давая понять, что я не был выставлен на всеобщее обозрение. Это немного успокаивает, я все же не лишен чувства стыдливости, и мне очень не хочется, чтобы в меня тыкали пальцами кто ни попадя. От Кингсли я узнаю, что Нотт умер в своей камере через сутки после моего освобождения, а Эйвери осужден на пожизненное заключение в Азкабане без права на пересмотр дела. Удивительно, но я не чувствую большой радости, а должен бы, ведь Нотт причинил мне столько боли только потому, что решил вдруг сделать меня ответственным за смерть своего отца. Когда Кингсли заводит разговор о моей учебе в Школе Авроров, я честно признаюсь ему, что передумал и больше не хочу посвящать всю свою оставшуюся жизнь постоянной борьбе. - Я не готов к такому. Понимаешь? - я отвожу взгляд, потому что мне кажется, что Кингсли сейчас будет либо меня уговаривать, либо осуждающе смотреть, как на слабака, сдавшегося под давлением случившегося. - Это хорошо, что ты сам это понял, - прозвучавшие слова оказываются для меня неожиданностью, и я вскидываю голову, всматриваясь в лицо Кингсли, чтобы убедиться, что правильно его понял, а он продолжает: - Ты слишком мягкий для такой работы. В тебе нет необходимой жесткости. Гарри, ты справедливый и презираешь зло, творимое нелюдями, но этого недостаточно. Ты все же настоящий ученик Дамблдора - веришь во второй шанс даже для самого отъявленного преступника. У тебя рука даже на Волдеморта не поднялась, уж я-то знаю, - Кингсли как-то особенно озорно улыбается, намекая, что я победил Темного Лорда, не убивая его собственноручно. Разговор с Кингсли вышел смущающим для меня, и я так и не решился попросить его стать гарантом стабильности моей магии. Все же ритуал для этого нужно проводить кровный, а я даже и приблизительно не знаю, как Кингсли может к этому отнестись. Вдруг он не согласится? А мне ведь придется честно все ему рассказать и объяснить перед просьбой. Я даже не смогу потребовать у него молчать о моей тайне, о том, что я стал вроде как сосудом для силы Волдеморта. Не хочу даже представлять, как среагируют обыватели, если эти сведения дойдут до прессы. А еще я так и не осмелился поинтересоваться у Кингсли - может, он знает, куда отправился Северус? Они же вместе меня искали… А вдруг… - Нужна будет помощь - обращайся. Всегда помогу всем, что в моих силах, - говорит Кингсли на прощание, а я снова остаюсь наедине со своими размышлениями. Меня и радует, и ужасает мысль, что именно Северус спас меня из ада. Я так мечтал, что он меня найдет и заберет оттуда, поэтому мое сердце радостно учащает свой стук от мысли, что мои надежды сбылись. Ведь, если бы Северус меня не любил, то он ведь и не пошел бы меня искать? Ведь так? Я не хочу даже предполагать, что он просто выполнял свой долг, выручая меня из очередной беды так, как делал это шесть первых лет моей учебы в Хогвартсе, пока мы не смогли узнать друг друга поближе. Но моя радость омрачается закономерной мыслью - Северус теперь точно знает, что со мной произошло, и может посчитать, будто я сам виноват в том, что со мной делал Нотт. Он, особенно в свете нашей ссоры перед моим похищением, может решить, что я дал повод Нотту для того, чтобы… Ведь в последнюю нашу встречу Северус именно это выкрикивал мне, бросая в лицо обвинения в неверности и распущенности. Вот Мерлин - слова-то какие отыскал… Я иронизирую над своей попыткой даже в малом обелить Северуса и его незаслуженный выпад, смягчая слова и формулировки, которые он использовал, стараясь ударить меня побольнее. Я так до сих пор и не знаю, что послужило причиной для его нападок на меня. И не смогу узнать, пока мы не встретимся и не побеседуем. Хотя здесь и к Трелони не ходи - кто-то наговорил на меня всяких гадостей, никак не иначе. Ведь я точно знаю, что никогда даже не представлял себя с кем-нибудь другим, кроме Северуса. Однако я смогу понять, если он больше не пожелает меня в качестве любовника - ведь он видел, что сделал со мной Нотт. Северус большой собственник. К тому же случившееся со мной совсем не служит оправданием для меня в его глазах за те мнимые грехи, о которых он мне высказывался во время последней встречи. Я уверен, что Северус не стал бы так долго на меня сердиться по пустякам, а значит, ему нужно услышать мои объяснения чему бы там ни было, что заставило его накричать на меня. Прошу Мерлина, чтобы это не какое-нибудь проклятие заставило его так невоздержанно тогда себя вести, потому что чем дальше, тем сложнее будет бороться с его последствиями. Но все наши разногласия можно разрешить, только встретившись, а это мне сейчас кажется несколько невыполнимым из-за ограниченности возможностей моего передвижения. Вот отпустит меня мадам Помфри - тогда посмотрим. Можно будет наведаться к Северусу домой, не исключено, что он сейчас там. Даже не знаю, на что я надеюсь и чего хочу больше - чтобы он вернулся и снова обозвал меня как-нибудь изысканно и гадко, лишь бы был рядом, или чтобы все оставалось, как есть. Я скучаю по Северусу. Днем мне еще удается отвлечься на штудирование принесенных Гермионой конспектов и на редкие встречи с посетителями - приходят друзья, иногда заглядывает директриса. А вечером мои мысли все время вертятся возле одного и того же вопроса - почему Северус бросил Хогвартс? Он никогда даже не заикался о том, что хочет уйти из школы. Что бы там ни говорили, несмотря на его специфическое отношение к студентам, он все же любит преподавать, находя в своей работе смысл для своего существования. Он сам как-то однажды нехотя признался в этом. Так почему же он ушел? Неужели я стал причиной этому? Все равно не понятно - я ведь уже почти закончил Хогвартс, так зачем же отсюда сбегать? Надеюсь, что Северус опомнится и вернется. Я не стою того, чтобы терять смысл жизни. Даже МакГонагалл как-то вскользь обмолвилась, что не понимает, как это Северус мог ее так подвести - ведь ей теперь не только преподавателя зельеварения нужно найти, а и решить вопрос, кто станет деканом Слизерина. Возможно, директриса рассчитывала, что я смогу вернуть Северуса в школу, но я промолчал и никак не стал комментировать ее реплику. Мне нечего ей сказать. Если уж она не знает, почему ее коллега бросил работу, то что могу подсказать ей я? Меня он тоже бросил. Бросил и ушел, даже не дождавшись, пока я приду в сознание полностью. Ничего не объясняя и не прощаясь, словно так и должно быть. Словно я для него никто. Засыпая с такими мыслями, я ожидаемо по ночам вижу во сне Северуса. Иногда мне снится, что я снова сижу на его уроке и делаю ошибку при изготовлении зелья, а он меня ругает, но почему-то выкрикивает все те слова, которые сыпались на меня во время последней встречи. Порой я снова проживаю ужасное время последнего года перед победой, когда наши встречи были краткими и отчаянно искренними - мы спешили в то трудное время получить от жизни все, что еще успеваем. Но чаще мне снятся его руки, скользящие по моему телу. Он еле дотрагивается кончиками пальцев, вызывая волны предвкушения - моя кожа покрывается мурашками, а дыхание сбивается. Я словно наяву чувствую во сне, как его губы плотным кольцом обхватывают мой член, как его язык влажно щекочет и проходится изысканной лаской по чувствительной головке. Но мне этого мало, и я подбрасываю бедра, стараясь проникнуть поглубже в его рот… Когда я просыпаюсь на влажных простынях с именем Северуса на губах и понимаю, что все это было лишь сном, боль захлестывает меня с такой силой, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не кричать в голос. Мне приходится подолгу делать дыхательные упражнения, силой воли беря под контроль расшалившиеся во сне эмоции. Я помню об ответственности перед миром и не хочу уничтожить даже часть его своей магией. День рождения я не праздную в общепринятом смысле - Рон и Гермиона провожают меня из Больничного крыла Хогвартса в Блэк-хаус. Мадам Помфри соглашается наконец-то отпустить меня. Мы с Роном и Гермионой пьем чай с тортом, устроившись на пыльной кухне, где мы наспех наводим подобие порядка. Кричер вовсе забросил хозяйство. Прячась в своем закутке, он лишь кряхтит и что-то бормочет, даже не потрудившись выйти и посмотреть - кто же пришел в дом. Вот и весь праздник в честь моего дня рождения. Но мне большего и не хочется. Нет желания веселиться, видеть улыбки и выслушивать поздравления. Друзьям поясняю, что еще не полностью восстановился после комы, чтобы избежать лишних вопросов и уговоров сделать все «как положено». На том мы и расстаемся - у всех есть свои заботы и планы на ближайшее будущее.