Неделя Киеячи!

Похоже, Киеко жутко запала на девушку из цветочного магазина напротив, и это превращает жизнь ее лучшего друга в сплошные страдания.

* * *

Энношита сидит, развалившись, на диване в приемной, листая журнал, который, как Киеко точно известно, ему совершенно неинтересен, а она изо всех сил старается игнорировать тот факт, что скоро он начнет пускать в нее самолетики из-за той стены блестящей оберточной бумаги, сосредотачиваясь на завершении своей последней работы, чтобы она могла закрыться. Отсюда Киеко не видит небо, но сейчас оно, должно быть, представляет собой бесконечно прекрасную игру мягких цветов: розового, золотистого и, возможно, последних оттенков голубого, и все это окрашивает последние лучи света, наполняющие улицы, в чудесные краски. А на другой стороне дороги, омытая этим особенно красивым светом, крошечная девушка начинает осторожно собирать расставленные напротив ее магазина горшки с яркими цветами, готовясь закрыть «Цветы Черной Звезды!!» Киеко наслаждается тем, с какой нежностью и любовью Ячи относится к своим цветам, как солнечный свет заставляет ее волосы и кожу сиять, и как у нее, казалось, всегда-всегда на лице сияет такая рассеянная улыбка, словно она толком и не знает, почему улыбается, а просто не понимает, как можно не наслаждаться жизнью… Энношита прочищает горло, и Киеко понимает, что она обречена. — Знаешь, это становится жалким, — ровным тоном выдает ей он. Киеко раздумывает бросить в него резиновыми перчатками, но оно не будет того стоить. — Ты ведь даже свой журнал не читаешь, — отвечает ему она, швыряя перчатки в мусорное ведро и в последний раз с гордостью оглядываясь — вокруг чистое оборудование, натертые дочиста полы и новые проекты, явно придающие помещению какую-то новую изюминку. Боже, как же она любит свою работу. Она старается игнорировать Энношиту, открывая журнал посещений, и пытается не обращать внимания на девушку из цветочного магазина напротив, но вот найти себе какие-нибудь документы для заполнения, учитывая, что она уже разобралась со всей бумажной волокитой, немного проблематично. Она вспоминает все свои назначения, всех клиентов и их проекты, искусство, в которое они влюбились так сильно, что захотели носить с собой вечно. — Ты тоже не читаешь. Вместо этого ты просто сохнешь по цветочной девочке. Думаешь, это незаметно, а на самом деле это настолько очевидно, что я даже при желании на чтении сосредоточиться не могу. Он перелистывает страницу, готовясь сказать что-то еще, и Киеко слегка щурится, глядя на него, все равно чувствуя, как разгорячилось ее лицо. — Ничего я не сохну. — Ты так сильно по ней сохнешь, что я готов поспорить, что ты уже мечтала о том, как вы с ней подберете много кошек, будете держаться за руки и так противно чмокать друг друга в лоб… даже не притворяйся. Ты так сильно запала на эту девчонку, что я вообще ума не приложу, как ты еще функционируешь. Заикаясь, Киеко пытается как-нибудь возразить, но ее сознание — это просто беспорядочная смесь отрицания и мигающих красных огней тревоги, потому что она, похоже, фантазировала о двух упомянутых ситуациях из трех, и это явно было не к добру. (А вообще, подобрать кошку — идея тоже не такая уж и плохая, раз уж она… точно больше не будет об этом думать, нет уж, совсем не будет). — Пожалуйста, сделай нам всем одолжение и просто пригласи ее на чашечку кофе. — Я… я не могу! Энношита резко смотрит на нее, одаривая Киеко таким взглядом, который он обычно приберегает для выходок Танаки и Нои. Взглядом, словно говорящим: «Если ты скажешь еще хоть слово в течение десяти секунд, я совершу убийство с помощью тату-журнала». — Да ты шутишь. Киеко, я тебя умоляю. Скажи мне, что ты просто шутишь. Я-то думал, у тебя мозги на месте. Вообще-то, мозги у нее как раз-таки на месте. Вот еще. Но как она может шутить о таком?! Она не могла просто пойти и пригласить Ячи. Владелица цветочного магазина была явно не из ее лиги — девушка, благословленная самим солнцем, со своими золотистыми волосами, яркими улыбками и добротой, трудолюбивая, красивая и обожаемая всеми ее клиентами. Девушка, которой так идет быть в окружении цветов. А Киеко? Она хмурится, глядя на яркие чернила, ползущие по ее рукам, исчезающие под ее одеждой, но продолжающие распространяться по ее спине и шее в узорах и картинках, сливающихся вместе, чтобы поведать историю на ее коже: историю многих лет страданий, прошлого, которое сделало ее ребенком теней, нежели солнца, пускай и улыбаться ей стало проще, а уверенность в себе больше не кажется ложью. Она хороша. Она хорошо управляется с ручкой и бумагой, с иголками и кожей, с клиентами, забегающими к ней, и с жизнью, что она себе устроила. По большей части она со всем справляется, но она никогда, никогда не сможет подойти к Ячи и попросту пригласить ее куда-нибудь. Энношита поднимается на ноги, свернув журнал в трубку, чтобы дать ей по макушке, но прежде, чем он успевает нанести удар, а она — уклониться, они слышат странный звук, доносящийся с улицы, и замирают.

* * *

Конечно, разумеется, ее первый непосредственный контакт с ее давней любовью случается именно тогда, когда она сидит на коленях посреди почвы, осколков и бедных разбросанных цветов, с заляпанными фартуком и платьем и жгущимися после падения ладонями. У нее уже слезы наворачиваются на глаза, а она все-то хочет хотя бы попытаться улыбнуться Киеко. — С т-тобой все в порядке? — спрашивает другая девушка, и вот правда, как же несправедлив этот мир. Волосы у нее собраны в неаккуратный пучок, на лицо свисают выбившиеся пряди, и на таком близком расстоянии Ячи, наконец, наконец видит детали татуировок, которыми она всегда интересовалась, и они оказываются даже красивее, чем она себе представляла — такие прекрасные, как раз под стать Киеко. — Жа! Конечно! — пищит Ячи, а потом до нее резко доходит, что она только что сказала. Нет. О нет. И почему она всегда ведет себя, как полная дурочка?! Теперь Киеко никогда, никогда больше с ней не заговорит! Она отчаянно пытается выдать что-нибудь взрослое, крутое и совершенно не идиотское, но тут она видит кровь, и все мысли словно испаряются из ее головы. — О нет, — шепчет она и начинает плакать, не в состоянии что-нибудь с собой поделать. Это настолько нелепо, но она так, так, так плохо реагирует на кровь, вот почему она порезала себе руку, о боже, теперь она умрет. — Ох, эй, эй, ш-ш-ш, все хорошо, — голос Киеко мягче и теплее, чем ожидала Ячи, и похоже, ей все равно, что она пачкает свои джинсы, когда она садится на колени рядом с ней и аккуратно берет в свои руки ее кровоточащую ладонь. Ячи же пытается не пялиться, так что вместо этого обращает свое внимание на цветущий под правым локтем Киеко цветок, чувствуя, как быстро бьется ее сердце и слегка мутнеет перед глазами. Кровь и ее разум несовместимы. Ей плохо, она словно готова потерять сознание, но ей этого не хочется, потому что ласковые прикосновения Киеко просто невероятно приятны и производят впечатление даже сильнее, чем боль от ее падения. — П-прости, — выдавливает Ячи, будучи неспособной посмотреть в ее сторону, боясь перспективы снова увидеть кровь и на самом деле рухнуть в обморок. — Не за что извиняться. Сильно болит? Выглядит, как поверхностный порез, но, может, тебе стоит сходить к доктору на всякий случай. Погоди секунду. Киеко отпускает ее руку и достает из кармана джинсов красивую салфетку, украшенную узорами из цветов. — Ох… нет, нет, не нужно портить такую красивую… Но она уже плотно оборачивает ткань вокруг руки Ячи, аккуратно все завязывая. Взгляд Ячи снова упал на ее правую руку, игра темных чернил завораживает ее, и она замечает все больше и больше деталей. — У тебя красивые татуировки, — выпаливает она, не успевая и подумать об этом; ее голос прозвучал настолько мечтательно, что она может с таким же успехом бросить в лицо Киеко темно-красные лепестки роз: то, что она по уши влюблена в Киеко, по-прежнему останется загадкой. — Мне так нравится тот цветок. Он просто невероятен. — С-спасибо, — пробормотала Киеко так тихо, что она едва расслышала. Удивленная тем, какой смущенной казалась девушка, Ячи не может сдержать улыбки. Может, она тут не единственная чувствует свой грохочущий пульс аж в горле? — Я… я сама его спроектировала, — добавляет Киеко еще тише. — Это так!.. — потрясающе, неудивительно, невероятно, фантастично, прекрасно?! Столько слов подойдут! — Но, но, то есть, оно ведь и понятно! Люди не отзывались бы от тебе так высоко, не будь у тебя руки золотые! Киеко открывает рот, но потом просто снова его прикрывает — и теперь щеки у нее точно порозовели. Ячи чувствует, как и ее собственное лицо нагревается, словно краснеющие щеки внезапно стали жутко заразны. — Я… я черпаю вдохновение у цветов, — быстро говорит ей Киеко, словно боясь, что Ячи не захочет слушать ее, хотя та только и делает, что с жадностью вслушивается во все ее слова. — Их изящество и разнообразие… — Да, да, я знаю! Это просто невероятно, правда? Все эти цвета и формы… а сколько у них разных значений! Ты знала, что с помощью правильного цветка можно даже предупредить кого-нибудь об опасности?! Это так круто! Я просто обожаю цветы! Я мечтала о своем собственном магазине еще с тех пор, как бабушка отвела меня в свой сад и показала свои цветы, когда я была маленькой… — Это чудесно, — говорит Киеко с красивейшей улыбкой, самой широкой, что Ячи у нее видела — и направлена она была ей. Сердце сбивается с ритма; нежность в глазах Киеко проявляется очень неожиданно и заставляет ее чувствовать такое приятное тепло. Она все еще держит своими руками ее ладонь, забинтованную в салфетку. — Раньше я часами сидела в садах и зарисовывала цветы, — говорит ей Киеко, глядя в небо. — Меня всегда это успокаивало. — Э-эм! М-м! Если ты… хочешь, можно! Ты могла бы всегда п-приходить… и зарисовывать… мои цветы? То есть, т-ты не обязана, но… они ведь всегда там стоят, понимаешь? И я тоже всегда там. Слава богу, что хоть время от времени ее фильтр между мозгами и языком нормально работает. Киеко пристально смотрит на нее, и что-то непонятное для Ячи в ее взгляде заставляет внезапно взбеленившуюся армию бабочек внутри нее тут же схватиться за оружие и ринуться в бой. О боже. — Я бы с удовольствием. Но, но… ты точно не против? — К-конечно! Я даже печенье могу приготовить! Если хочешь. И ты можешь приходить. И рисовать. Правда ведь? О не-е-е-е-ет. Ну почему она такая неловкая? И кто вообще так быстро предлагает печенье? Неужели она думает, что Киеко придет к ней ради печенья? Вот ведь идиотка. А что, если Киеко подумает, что они отравлены? — Ох. Может, я тогда принесу горячий шоколад? Ох. Ох. — Д-да! Звучит отлично! И, э-э… если ты придешь после закрытия… тогда тебе не будут мешать, э-э, мои покупатели. Ты могла бы порисовать в тишине? — Значит, это свидание? — спрашивает Киеко и начинает лепетать что-то, прям как Ячи. — Т-то есть! — Да, свидание, я бы с радостью… — ох, погодите, Киеко только что хотела забрать свои слова обратно. Ох. Ох! Почему она постоянно все портит?! — Или, или не свидание? — Можетбытьисвиданием. Еслитыхочешь? Киеко шепчет эти предложения так быстро, что они кажутся двумя словами, а сердце Ячи отбивает ритм для торжественного восстания ее армии бабочек. – Да! Я, э-э, конечно, я очень! Хотела бы! Встречаться с тобой! Сходить с тобой на свидание! М-м. Боже, какая же я балбеска. Ячи прикрывает лицо свободной рукой, пытаясь спрятать свои обжигающе красные щеки и жуткую неловкость, хотя, в этом случае даже целой стены было бы недостаточно, чтобы скрыть все это. — Не переживай, это мило. Контрольный в голову. Навылет. — Значит, э-э… я завтра принесу горячий шоколад и скетчбук? — Д-да! Звучит потрясающе! — Жду с нетерпением, Ячи-сан. — Я-я тоже!

* * *

Только несколькими часами спустя, когда ладонь у нее перевязана, и Суга говорит ей, что беспокоиться не о чем, Ячи стоит посреди своей кухни с мукой на стене и тестом в руках и осознает, что Киеко знала ее имя. И что у нее с ней будет настоящее свидание. Завтра. Ячи прячет лицо в ладонях и пищит, а потом еще какое-то время проводит, выковыривая тесто из бровей.