Длиною в вечность

Китнисс всегда просыпается рано. Первые утренние лучи еще не успевают прогреть продрогшую после ночи землю, когда она выскальзывает на улицу, неспешно направляясь к лесу. На охотничьих ботинках блестят мелкие капли росы, а в заплетенных темных прядях — виднеются блики весеннего солнца. Я всегда наблюдаю за ней в окно своей гостиной. После охоты она заходит ко мне и Хеймитчу. Спокойная, с растрепанной прической и румяными после прогулки щеками. Я угощаю ее свежей выпечкой, и Китнисс, немного скукожившись, рассказывает, что ей снилось. Затем — поспешно убегает домой, обещая зайти вечером. Каждый день, ровно до последней Жатвы. Когда меня будит яркий свет, исходящий из распахнутого окна, над домом нависает густая тишина. Медленно прохожу к двери спальни, вслушиваясь в спокойное, равномерное дыхание спящей Китнисс. «Все меняется». Там, за дверью — лежит она в чужом обличье. Первые лучи ее не разбудили, хоть и долго гладили лицо, закрытые веки; шум кипящей жизни дистрикта не поманил ее в объятия леса. И мне почему-то больно, словно по ту сторону двери — совершенно незнакомый человек. Впрочем, все зависит только от меня. Что-то неведомое тянет в город, но сначала — нужно зайти к Прим и миссис Эвердин. В груди начинает ныть и покалывать, когда я делаю глубокие вдохи. Хруст гравия под ботинками больно впивается в уши, насмехаясь над моей неуверенностью; так или иначе, я продолжаю топтаться на месте перед домом Эвердинов. Ведь я знаю — это сложно. Я и сейчас чувствую тот разряд молнии, который прорезал меня при первой встрече с Китнисс. До невозможности заново вдохнуть. До резких пульсаций в висках. До белых вспышек перед глазами. Поэтому я не стал звонить, как планировал ночью, а решил прийти сам. Едва ощутимый прохладный ветер немного спасает от жары и освежает мысли. Протягиваю лицо навстречу, на секунду жмурясь: нужно сделать это сейчас, пока Китнисс спит. Шаг — хруст усиливается, и я крепко сжимаю губы. Еще шаг — я выхожу на крыльцо. Рука машинально тянется к звонку, но вдруг — судорожно замирает на половине пути, обессиленно опускаясь. Одуванчики. Поникшие. Пережившие июньский зной. Спрятавшиеся у самого основания крыльца, потерянно прижимающиеся к высокому порогу среди жидкой, немного увядшей травы. Медленно хватаюсь пальцами за тонкие стебли, наблюдая, как слабый ветер едва касается ярко-желтых язычков — и тяну. В моей ладони меленький букет кажется еще более неприметным и жалким, но я прижимаю одуванчики к груди, медленно спускаясь с крыльца и направляясь в сторону своего дома. Китнисс выходит мне навстречу — сонная и задумчивая. — Я думала, одуванчики бывают только весной, — серьезно говорит она. Вместо ответа — достаю один желтый цветок и аккуратно вплетаю в непослушные кудрявые волосы, вызывая на ее губах искреннюю, немного смущенную улыбку. Ее пальцы тянутся к остальным цветам, и я медленно вручаю слегка увядший букет. — Мне нужно в город, — почти шепчу я. — Прогуляемся, Китнисс? Кажется, имя ее пугает, но она лишь молча кивает, цепляясь за мой локоть свободной рукой. Ноги сами приводят меня к месту, где стояла пекарня и… и где Китнисс впервые меня увидела под потоками холодного дождя, голодная и измученная. Безусловно, мне больно здесь находиться — тут погибла вся моя семья. Но тут — начало всех истоков, ведущих к утраченному, слабо тлеющему сознанию. Трава мягкая и зеленая, достающая до самых косточек — я плотно сжимаю губы, пытаясь отогнать болезненные воспоминания, связанные с этим местом. Пальцы Китнисс вырываются из моей руки; как и тогда, в самой гуще леса. Она встает на колени, потерянно и дико рассматривая упавшую на землю горсть одуванчиков. — Все в порядке? — я хочу подойти, но меня что-то держит, словно испуганный силуэт Китнисс пытается отгородиться от всех и вся. Ее плечи — быстро поднимаются в такт ветру, играющему с желтыми увядшими лепестками. Пальцы — сжимаются и разжимаются, утопая в высокой траве; лишь глаза остаются неподвижные и стеклянные. — Я вспомнила сон, — наконец, выдавливает она. Я сажусь рядом, и Китнисс неуверенно кладет руку поверх моей. — Расскажешь? Ее взгляд снова падает на лежащие одуванчики. Пальцы судорожно тянутся к цветку в волосах, замирая на мягких лепестках. — Тогда шел дождь, — начинает она медленно, старательно выводя каждое слово. — Тогда шел дождь и мне было очень плохо. Понимание приходит быстро, мгновенно заставляя биться сердце чаще. Неужели она… — Я видела это место. Здесь всегда пахло свежеиспеченным хлебом. Я была очень голодна. Мне было очень плохо… — повторят Китнисс, прикрывая дрожащие веки. Я ободряюще глажу ее руки, чувствуя, что каждое слово расплетает тугие, мешающие дышать узлы. — Твои родители — пекари? — внезапно спрашивает Китнисс, заглядывая мне в глаза. — Они — пекари? — Были, — киваю я. — Это правда и совсем не сон. Китнисс нервно смеется. Кажется, она напугана собственными мыслями, роящимися в голове. — Забавно, — одними губами, тихо и едва слышно. — В моем сне я знаю тебя еще совсем юным мальчиком. — Мы учились в одной школе, — шепчу. Я вдыхаю полную грудь жаркого летнего воздуха. Значит ли это, что первое звено воспоминаний родом из детства повлечет за собой остальные? Значит ли это, что… — Ты бросил мне хлеб, — шепот переходит на твердый и чистый голос. — Ты спас меня от голода. По телу бегут мурашки: впервые в ее тоне скользит уверенность в своих словах. — И тогда ты увидела одуванчик, — я помогаю, чем могу. — Правда? Китнисс немо смотрит на желтые язычки, на глазах — блестит мелкая слеза. — Эти цветы что-то значат для меня, — кивает она. Внезапно вспоминаю, что так и не зашел к ее семье. Готова ли Китнисс ко встрече с родней? Одно я знаю точно — эта встреча вызовет у нее волны эмоций и воспоминаний. Она возвращается. — Я хочу восстановить пекарню, — вырывается у меня. Китнисс улыбается, и в ее прядях снова виднеются блики солнца. «Все меняется». «Все… уже изменилось?»