Длиною в вечность

В детстве меня пугали сумерки — длинные серые тени, медленно ползущие по стенам. Я быстро вдыхал пропахший свежеиспеченным хлебом воздух, стараясь не обращать внимание на мрак, втекающий в узенькое окно пекарни. Но он разрастался. Устрашающим крылом накрывал комнату, просачиваясь в сознание маленького мальчика почти нестерпимым напряжением; и тогда, сквозь тонкую сеточку слез на глазах, я подолгу смотрел на нашу печь. Весело трещали языки огня, словно пели тихую колыбельную моему страху. Пахло выпечкой. Вдали моих воспоминаний, словно бушующей волной, звучал недовольный голос матери и ослепляла короткая вспышка. Отец ставил на стол свечу. «Что, страшно?» — насмешливо спрашивал один из старших братьев, когда я протягивал руки к беспокойно горящей свече. «Правильно, что боишься. Ведь монстры приходят только с темнотой», — подхватывал другой, и я испуганно жмурился. Слышался звук колокольчика, висящего на входной двери. Тихий, но протяжный скрип и почти бесшумные, словно весенний ветер, голоса. Папа говорил, что это приходят покупатели, но я не верил. Мне казалось, что в дверь лезло что-то страшное, просто из ночной темноты: удушающим ветром пело мне тихое «Тш-ш-ш», и заседало в дальнем углу. Сейчас же я смотрю, как засыпает Китнисс, и как вечерняя темнота постепенно стирает черты ее лица — и мне становится страшно. Неконтролируемый, безосновательный страх родом из детства болезненными тисками сжимает мое сердце и заставляет дрожать пальцы. В горле появляется ком. Я быстро мотаю головой — вероятно, отсутствие сна дает о себе знать, но чем больше ее лицо тускнеет в почти непроглядных сумерках спальни, тем сложнее мне сохранять спокойствие. Мне начинает казаться, что когда последний серый луч коснется ее кожи, Сойка-пересмешница снова уйдет во мрак. Так и случается. Я на ощупь бреду к камину — пальцы ищут спички, лежащие на привычном месте. Вспышка. Долго смотрю, как языки света ползут по комнате, подбираясь к кровати; странными тенями выплясывают на стенах. Сегодня Китнисс была счастлива. Я рисовал, она — наблюдала. Улыбалась, когда какое-то воспоминание прорезало ее затуманенный разум. Аккуратно, едва ощутимо, касалась моего плеча, вызывая волны жгучих мурашек. Знал ли я, что это временно? Да. Да, я знал, поэтому сейчас, когда мрак полностью накрыл спальню, я ощутил болезненный страх и тихое «Тш-ш-ш», ледяным ветром оседающее в памяти. Только сейчас монстры не прячутся в дальний угол, как прежде — они нависают над Китнисс устрашающими силуэтами. Я сильно, почти до боли, тру кулаками глаза. Мысленно даю себе пощечину. Чего ты боишься, Пит Мелларк? «Что когда утром она откроет глаза, они будут пусты», — звучит в моей голове. «Что все, что я делаю, бесполезно». Страх до абсурда становится невыносимым. Подхожу к камину, садясь просто на пол: приятное тепло обволакивает тело и немного проясняет рассудок, когда я протягиваю руку навстречу огню. Мне нужно поспать. Собираюсь уходить, но застываю на месте, набрав полную грудь спертого воздуха. — Кто я? — шепот заседает в моей голове и проникает в сердце. Медленно оборачиваюсь. Одеяло лежит на полу. Грудь Китнисс поднимается тяжело и прерывисто, на глазах — слезы. Запутанные волосы беспорядочным комком лежат на помятой подушке. Хочу ответить, но адская боль блокирует связки и кружит голову. — Кто я? — шепот переходит на крик. Ее губы стягиваются в тонкую линию, дрожащие пальцы касаются влажных от слез щек. Пытаюсь прогнать боль, делая глубокие вдохи. Вдох — я собираюсь с силами, выдох — беспомощно касаюсь горячего лба. — Тебя… — боль немного отступает, оседая в горле неприятным комком, — зовут… — как же мне сложно, черт побери, как же мне сложно, — Китнисс. Сквозь пелену темноты я вижу, как она приподнимается на локтях. По спине проходит холодок. — Ты мне врешь? — ее голос хриплый. Отчаянный. — Нет, — мне хочется лезть на стену. Я больно впиваюсь ногтями в ладони. — Я с тобой честен. Ты ведь мне веришь, я знаю. Спи, Китнисс. Плохие сны не будут тебя тревожить. Но Китнисс не ложится. Ее рука тянется к выключателю, и желтый свет устрашающими пятнами ползет по всей спальне. Замечаю, что на ее подушке виднеются пятна от слез. — Мы сегодня рисовали, — вспоминает она, обхватив колени руками. — Что-то красивое. — Птицу, — подсказываю я. — Сойку-пересмешницу. Вспомнила? Она смотрит мне в глаза, затем медленно и неуверенно кивает. — Мне было очень хорошо, — в ее зеленых глазах проносится легкость, но затем снова застывает в испуганном взгляде. — И мне. Мы каждый день будем проводить так приятно. Ты хочешь? Китнисс кивает и хватается за выброшенное на пол одеяло, вновь укутываясь. На мгновение облегченно прикрываю веки. Она не забыла. Она помнит. Одеяло, кажется, не спасает ее от ночной прохлады — я медленно подхожу к кровати, садясь на самом краю. Протягиваю свою руку. — Когда ты ничего не помнишь, начинает казаться, что тебе все лгут. Я знаю, Китнисс. Я отлично об этом знаю. Почему-то вспоминается, что из окна моей спальни хорошо виден дом Эвердинов. Аккуратно приподнимаю занавеску — у них до сих пор горит свет. Их так же пугают тени, плывущие по темной комнате? Китнисс, кажется, ловит мой взгляд, и тоже смотрит на горящий огонек напротив. Я поведу ее туда завтра. Нужно позвонить утром миссис Эвердин или Прим. Я должен это сделать. Она крепко хватается за мою руку, чтобы принять исходящее от меня тепло, как вдруг — испуганный крик. Перевожу взгляд туда, на что так внимательно смотрит Китнисс — протез, виднеющийся из-под моих широких пижамных штанов. Чувствую, что ее руку покрывает мелкая дрожь. — Цезарь, — начинает она смущенно, и мое сердце уходит в пятки. — Это имя? Киваю. Глаза ослепляют вспышки камер, и повсюду разливается смех Цезаря Фликермана. Рука Китнисс дрожит так же, как и сейчас, брови — испуганно поднимаются, когда ей впервые показывают протез. Она в изящном платье, сшитом Цинной. Ее ответ утопает в возгласе капитолийцев, и я чувствую ее объятия. Она разбита и несчастна. — Спи, — выдавливаю из себя я, боясь, что ее воспоминание о Цезаре повлечет за собой и события, происходящие на Арене Голодных игр. Все что угодно, только не кошмары. Не звук пушки, вырывающий из дремоты посреди глубокой ночи. Только не кровь и не смерти, тугим кольцом мешающие спать. Пожалуйста. Китнисс кивает, плотно закрывая веки. Долго смотрю, как прерывистое дыхание выравнивается, а расслабленные руки плавно ложатся на постель, затем — бреду в гостиную, устало падая на диван. Я слышу, как стучит сильный ветер по оконному стеклу, втекая в щели плавным «Тш-ш-ш», и медленно проваливаюсь в сон. «Что же будет завтра?», — появляется в сонном сознании, постепенно рассеиваясь неприятным туманом.