Длиною в вечность

Я дома. Мягко толкаю скрипучую, уже успевшую покрыться толстым слоем пыли дверь, и застываю на пороге. Мне кажется, что я не был здесь сотни, тысячи лет — времена, когда мы с Китнисс стояли бок о бок, давно померкли под воспоминаниями недавнего ужаса пыток и месива революции. Китнисс. Чуть прикрываю дрожащие веки, делая глубокие вдохи. Вести о ней прервались много месяцев назад; и как я не молил доктора Аврелия рассказать мне хоть что-то, он упрямо молчал, сжимая и без того тонкие губы. Он боялся, что это отрицательно скажется на моем выздоровлении, поэтому советовал мне ни о чем не думать и не переживать, ежедневно пичкая меня лекарствами. И вот я стою здесь — на пороге своего дома, словно выброшенная на сушу рыба. Бросаю чемоданы, которые с громким грохотом летят на пол; сердце выбивает учащенный ритм где-то в грудной клетке. Я стою на пороге своего дома и не верю, что это происходит со мной, я учащенно моргаю от переполняющего меня счастья и волнения. Все же делаю пару шагов вперед, прислушиваясь к накрывшей дом тишине. Вещи лежат так же, как и в тот день, когда нас забрали на поезд в Капитолий — и воспоминания бьют по мне с удвоенной силой. Она приходила ко мне тогда, просто перед Жатвой — заламывала себе руки, говорила что-то о Хеймитче, а напоследок в беспокойстве уронила лампу на тумбе, которую я так и не поднял. И сейчас брошенная на полу лампа болезненно напоминает: с того самого момента моя жизнь оборвалась и остановилась. Сажусь на диван и морщусь от густой пыли, тут же подлетевшей вверх едким облаком; взгляд падает на окно, сквозь которое слегка проглядываются очертания Деревни победителей. И я улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что за окном распускается весна — символ возрождения. Я улыбаюсь, потому что сегодня я вышел из поезда и увидел кипящую жизнь, переполняющую все до краев; потому что все поднялись с колен и потянулись к чистому воздуху, отряхиваясь от горького пепла. Я улыбаюсь, потому что вскоре увижу свою Китнисс. Еле сдерживаюсь, чтобы не помчаться в соседний дом прямо сейчас, сорвав по дороге горсть молодых одуванчиков. Но что-то меня держит здесь, на этом пыльном диване — страх? Страх, что таится где-то в глубине души и болезненно меня грызет, поминутно подпитывая неуверенностью, что диктует мне одну-единственную фразу. «Она во мне больше не нуждается». Страх поселился во мне примерно месяц назад, неустанно волнуя мое неокрепшее сознание. И когда я давал ему волю, то остатки охмора жгли мои виски адской болью, снова выворачивая меня наизнанку. Приступы не беспокоят меня уже некоторое время, но все же я делаю глубокие вдохи, пытаясь очиститься от нахлынувших плохих мыслей. Бреду на кухню, распахивая окно: мягкий ветер освежает мой пыльный дом, освобождает рассудок; я протягиваю руки под поток ледяной воды из-под крана, обрызгивая лицо холодными каплями. Костяшки пальцев пламенеют почти невыносимым жаром, когда я неуверенно стучу в дверь Китнисс. Я слышу звук сумасшедшего биения сердца даже сквозь шум весеннего ветра, качающего молодые деревья. В голове беспорядочным потоком роятся мысли: что я ей скажу? Будет ли она мне рада? Что, в конце концов, я почувствую, когда ее увижу? Дверь, кажется, открывается целую вечность — я быстро вытираю вспотевшие ладони, набрав грудь полного воздуха. На пороге стоит Прим. Я невольно осекаюсь: до чего же она стала похожа на Китнисс! Маленькая девочка, которую я знал прежде, спряталась где-то глубоко внутри. Сейчас Примроуз Эвердин совершенно измучена. Брови нахмурены, как и у ее старшей сестры, взгляд полный непонятного мне страдания. Увидев меня, ее глаза на мгновение наполняются счастливыми искрами, постепенно угасая. Я ее обнимаю. — Пит! — замечаю, что голос ее надломлен и тих. Меня пропускают внутрь, и я с волнением в сердце медленно прохожу в гостиную. — А где Китнисс? — губы сами шевелятся в мучающем меня вопросе. — Она здорова? С тревогой наблюдаю, как от моего вопроса бледнеет Прим. Она садится на край дивана, беспокойно сжимая дрожащими пальцами свое платье. Неужели что-то случилось? Хочу расспросить, в чем дело, хочу побежать на второй этаж в ее комнату, перепрыгивая через одну ступеньку, но я, кажется, парализован. Проходит несколько мгновений, когда Прим, наконец, начинает говорить своим новым надломленным голосом. — Ее здесь нет, — тихий ответ, — ее… давно уже здесь нет. Хочу ответить, но горло сдавливает тугой комок. — Мама! — Прим грустно зовет миссис Эвердин, кидая на меня виноватый взгляд. — А где же она? — у меня получается выдавить из себя волнующий вопрос, он обжигает мою грудь неприятной болью. Миссис Эвердин тихо проходит в комнату. Мы обмениваемся короткими объятиями, и в ее глазах, кажется, тоже читается быстрый радостный огонек от встречи, как и прежде у Прим. — Где же она? — я повторяю свой вопрос, и грудь снова сдавливает глухая боль. — Мы не знаем, — голос миссис Эвердин пронизан бесконечной грустью, — ее забрали еще в Капитолии, почти сразу после окончания революции. — Кто? — я бессильно мотаю головой, отказываясь верить в эти тихие, надломленные слова. Прим видит, как тяжело говорить матери, и набирает полную грудь воздуха. — Ей изменили внешность и стерли память, а затем отправили в один из дистриктов. Какой — неизвестно, — отвечает она медленно, явно боясь моей реакции, — пять месяцев назад. Когда меня мучают приступы охмора, я всегда выпадаю из реальности, почти ничего не запоминая. Обычно утром приходит ко мне доктор Аврелий с толстым блокнотом, и аккуратно меня расспрашивает: что же я чувствовал и делал, когда мои вены жгло от яда? Я крепко жмурю глаза, пытаясь воссоздать в памяти свои ощущения, и медленно, по фразам, а иногда — и просто обрывкам слов, делюсь своим состоянием. После слов Прим я не поддаюсь яду, еще слабо тлеющему внутри меня. Но когда я прихожу в себя, то обнаруживаю, что сижу у Хеймитча, обхватив руками голову. Обрывок, не оставшийся в моей памяти, лишь едва отзывается в голове волнительным шепотом Прим. — Парень, ты как? — я слышу голос своего старого ментора и поднимаю на него свой взгляд. Безусловно, я рад видеть Хеймитча. В нос бьет резкий запах алкоголя и пота, от которого я почти отвык; сам Хеймитч сидит на диване, крепко держа в руке стакан с недопитым виски. — Я… что с Китнисс? Где она? — Я знал, что ты начнешь разговор именно с этого, — хмыкает ментор, — я не в курсе, как и все остальные. Руки на автомате сжимаются в кулаки, внутри все скручивается в болезненный тугой узел. — Кто ее забрал, Хеймитч? — каждая новая фраза дается все сложнее, я с силой выталкиваю вопрос, кривясь от боли. — Ты ведь знаешь, что она застрелила Койн, верно же? Ты был там. Киваю. Это единственное, что мне позволил знать доктор Аврелий. — Я вырвал у нее морник и б-больше... не видел. — А знаешь ли ты, что люди Койн — не совсем дружелюбный народец, которые стеной, — Хеймитч тоже кривится, вливая в себя остаток спиртного, — каменной горой стоят за своего президента? Молчу, в страхе ожидая услышать самое худшее. — Ее хотели казнить, парень, — продолжает ментор, отбрасывая в сторону пустой стакан, — но все не так просто. Сойка-пересмешница любимица миллионов, персона номер один в Панеме. Люди взбунтовали, не желая давать ее в обиду. Могла не в шутку разгореться еще одна война между Тринадцатым и остальными. Виски прорезает острая боль, и я тру их подушечками пальцев. — В итоге было решено стереть ей память какими-то технологиями Капитолия и изменить внешность, отправив в какую-то часть страны. После этого ее никто не видел. — Кто за этим стоит? Хеймитч смотрит на меня сожалеющим взглядом: дескать, что уже тут поделаешь? — Кто за этим стоит? — я четко повторяю свой вопрос, подрываясь на ноги. — Плутарх, — одними губами отвечает ментор, — но он едва ли знает, где она сейчас. Китнисс потерялась даже из его поля зрения. Я медленно, словно в тумане, направляюсь к выходу. В голове калейдоскопом проносится все то, что мне довелось узнать, впивается в меня наточенными осколками, сбивает дыхание. Хеймитч что-то говорит мне вслед, но его слова смешиваются со стуком входной двери. Выхожу под покров сумерек, больно впиваясь ногтями в покрасневшие ладони.