Длиною в вечность

Я открываю окна мастерской нараспашку, вдыхая еще свежий июньский воздух. Повсюду — ее портреты. Отчаянно всматриваюсь в черты Китнисс, словно боюсь что-то забыть или упустить: я должен помнить все, до последнего изгиба и рубца на ее белой коже. Со всех сторон меня прожигают пронзительные серые глаза, с безмолвной печалью и укором напоминая мне: «Ты не нашел меня, Пит. Я никогда бы не сдалась, никогда». Сильно жмурюсь, зажимая виски подушечками пальцев. Я иссяк — как морально, так и физически, я стал заложником вечной головной боли и ночных кошмаров. Но сдался ли? Прошло чуть больше двух лет, когда потеря Китнисс болезненными щипцами сжала мое сознание. Я был везде — я всматривался в сотни тысяч лиц, пытаясь уловить тень знакомого взгляда, я оттоптал порог Плутарха, который, как оказалось, действительно ничего не знает о ее местоположении. Он спасал Китнисс от казни, а страну от нового раздора — вот и все. Вот и все. Я упиваюсь одной из картин, написанной мною во время Тура победителей. Ее волосы не заплетены в косу, как обычно, а струятся блестящим каскадом на тонких плечах. Китнисс спит, и ее лицо выражает полное умиротворение и спокойствие: это была одна из тех редких ночей, когда ее не мучили плохие сны. Воспоминания давят на меня с удвоенной силой, и я упираюсь вспотевшими ладонями в лоб, делая глубокие вдохи. Неужели я ее потерял? Неужели я сдался? Разгорячено хватаюсь за кисть, упорным взглядом смотря на пустой белоснежный лист мольберта. Вот уже неделю я собираюсь нарисовать Китнисс, пытаясь представить ее новый облик. Плутарх говорит, что у нее русые кудрявые волосы. Делаю пару мазков, затем со злостью отбрасываю лист в сторону — не то! Еще Плутарх говорит, что у нее зеленые глаза. Пытаюсь смешать несколько красок, чтобы получить представляемый мной оттенок зеленого, но он выходит темным и болотным. Это — не она. Цвет ее глаз — серый. Ее волосы — темные, слегка вьющиеся, мягкие на ощупь. Я не могу себе представить новую Китнисс, и каждый день в стороны летят зарисовки, и каждый раз глаза по привычке окрашиваются в ее родной цвет, а брови — слегка сводятся в стороны. Снова жмурюсь, вспоминая наш последний разговор. На лицо Китнисс бросал тень широкий капюшон, смазывая ее черты: но я помню, как она напоследок беспокойно сжала губы, и как ее глаза чуть сузились, а грудь стала подниматься чаще. Я помню, как ее сутулый силуэт растаял в полумраке, а в моих ушах еще долго дрожал звук ее шагов. Выходит, навсегда? Внезапно в голову бьет мысль, насквозь прокалывая мое сознание острыми иглами. Я медленно подбираюсь к открытому настежь окну, отодвигая плотную занавеску: вдали виднеется кипящий жизнью дистрикт. Совсем новый, дышащий счастьем и свободой; ветер приносит мне обрывки смеха и счастливых криков детей. Деревню победителей же накрывает серая густая тень, отрезая нас от остальных жителей. Мы несчастны. Мы перенесли, казалось, невыносимое, пропустили через себя ужасы, пытки и муки во имя свободы; и эта безмолвная тень страдания так и будет висеть здесь годами. Так может, Китнисс сейчас лучше? Зачем ее снова ввязывать в эту трясину, заправленную постоянными ночными кошмарами? Зачем напоминать о том, что каждый из нас так отчаянно пытается забыть? Зачем снова набрасывать на ее тонкие плечи ношу болезненных воспоминаний о пролитой крови и ужасе Голодных игр? Какой же я эгоист. Снова подхожу к мольберту, поднимая выброшенные на пол незаконченные рисунки. Долго всматриваюсь в эскизы ее нового образа, в каждый штрих придуманного мной лица, а затем с силой все мну дрожащими руками, плавно оседая на пол. Неужели возвращая в ее жизнь себя, я повлеку за собой и весь тот тяжелый, почти неподъемный груз? Неужели лучше оставить ее в неведении, зато чистой и освобожденной? А если я найду Китнисс, но она вообще ничего не вспомнит? На закате я бреду к Хеймитчу — уже давно вошло в привычку. Надеюсь застать его хотя бы частично трезвым, чтобы выплеснуть мысли, внезапно и неприятно засевшие в моей голове; но мои надежды оказываются напрасны. Старый ментор лежит на диване, закинув ноги на дубовый стол, глаза, кажется, закрыты и расслаблены. Но я знаю, что он не спит. Я знаю, что он смотрит на меня сквозь полузакрытые веки, устало и незаметно хмурясь, я знаю, что он уже ждет меня. — Снова провел весь день в своей мастерской? — каждый раз наш скудный разговор начинается с этой фразы. Молча киваю, собирая со стола пустые бутылки и мусор. Делаю это на автомате, уже без каких-либо мыслей, затем так же машинально проветриваю затхлую спиртным комнату. — Тебе нужно отдохнуть. Совсем извелся из-за этих своих поисков. — Я не успокоюсь, пока не найду ее, — отвечаю коротко, бросая в мойку грязные стаканы. — До сих пор надеешься? — ментор приподнимается на локтях, почему-то щурясь. Я давно подозреваю, что его здоровье серьезно подорвано, но лечиться он отказывается. — Здесь все живут надеждой, и когда-то это было единственным нашим оружием, забыл? Хеймитч хмыкает и тянется к очередной бутылке, которую я у него вырываю. — Может, она уже давно обзавелась новой семьей, — недовольно бурчит он, не смирившись с утратой бутылки. — А может, и нет. Подхожу к двери, собираясь уходить, но Хеймитч меня останавливает: — Съездил бы ты в Четвертый, парень. Энни ведь давно всех приглашала к себе в гости. Море пойдет тебе на пользу. Едва заметно киваю: я и сам об этом давно задумывался. Я был в Четвертом пару месяцев назад, но побыл у Энни всего несколько дней, снова отправляясь на поиски. У нее растет замечательный сын. Может, и правда отдохнуть от гнетущей атмосферы мастерской и вдохнуть немного свежего воздуха? — Ладно, — кидаю я Хеймитчу, который, возможно, уже меня и не слушает, — я съезжу.