it just comes so natural; it just comes automatic

единственное, что чувствует он — тяжесть ледяной стали, что сравнимо с пощечиной, адресованной ему, за него, от него. в голове — марево, на губах чужие жесткие пропитанные табаком губы в засечках мертвой кожи, но крови нет. голова тяжелеет вслед за разумом — сехун адски (не) пьяный, он цепляет скользкими пальцами цепи на чужом мокром пальто и жмется к груди с тихим смехом — благодарит за подобие боли. чонин смотрит на него как на мусор; чонин зажимает его умело, точно шлюху; чонин до хрипа давит ему глотку, но сехун все равно любит. сехун — олицетворение паршивого «вопреки». сехун бы истек кровью, зарезал себя заживо, лишь бы его истерзанная физика перебила изувеченный собственным бессилием разум, от которого — пыльный прах. доказывать что-то — без сил; надеяться на что-то — переступил, кажется; спрашивать — сердце каменное, бывалое. сехун долбит затылком стену и сжевывает в песок зубы; чонин, и сильно, чонин, его абсолютно нет. — он пустое, потеря, — чанёль подходит ближе, — он — забитый "ты"; так какого черта? я бы хотел с тобой семью, чонин. так, чтобы образцово. так, чтобы навечно. чонин швыряет его тряпкой на подлокотник; хватает пачку, в ней зажигалка, распахнутое окно, дым — пелена, за которой не страшно за ошибки. — выеби меня, — говорит сехун, давит на промежность, — как раньше. это (не) слезы. чонин поддается всегда, только ему. падает на колени, на свои синие сбитые колени и следит за движением руки; выше, вдоль по сгустку напряжения, венец которому — решето слева, потерявшее человеческий (живой) когда-то облик. чонин горит, а перед глазами сука чанёль, его чертовы руки вокруг талии сехуна, его чертовы губы. чанёль — тварь; сехун — тварь; чонин — за двоих. белье становится влажным. чанёль крутит в руках ножницы; черная солома клоками летит к голым ступням обоих. — зачем ты горишь? — вопрос, что раздробленный висок, — а любить когда? кого? для чего? ( — скажи, что всегда, меня, потому) ветер в волосах сехун не чувствовал слишком давно; ему холодно — его греют; мир против? похуй. — несчастье тоже бывает важным, знаешь, — сехун едва ли ластится к чужим рукам; сехун загнулся окончательно без ласки, без внимания, — изучаешь клетку, ищешь лазейку. когда ты один, у тебя два пути: сдохнуть или сбежать. — а сил хватит разгрызть прутья? сехун отталкивает его от себя, говорит, что это, блять, идиотская карма за его трусость. чанёль кивает и сдавливает легкие болезненно трезвым "я подохну без тебя, вали отсюда". — я пришел к тому, что я не хочу тебя трахать, понимаешь, — чонин налету ловит его руку, пальцы в замок сжимает, — щетку найдешь в стакане, она все та же. я жду тебя здесь же. на пропитанных табаком простынях мокро; сехуна на молекулы разбивает дрожь — непривычно, когда рядом, а не друг в друге. — не бей только, ладно? — шепотом по венам, — но это похоже на мое счастье. это л е т о — за окном близится новый год. это абсурд; сехун знает, они полюса. юг и север — параллели. им никак нельзя не. — чонин? шепотом в душу, перед глазами спина и совершенно ровное дыхание. и вода заливается в уши — зимняя. вдох/выдох. и мы опять играем...в кого? когда часы бьют по четверти четвертого, сехун крадет единственное живое тепло, одеяло, и встает, направляясь к выходу. лестничная клетка пустая — к л е т к а. сехун закуривает впервые за месяц этот паршивый восьмой кент, что разъедает остатки его прекрасного внутреннего. вот он, чонин, идеал и центр вселенной — бездыханная субстанция в нескольких метрах; жрет его, снова и снова жрет регенерируемого червя. летом их — на каждом шагу, давить не успеваешь. сехун слегка затерялся. сехун не знает, что каждая его смерть — ломка, крики, ломка. там, в нескольких метрах. а еще слезы, слезы, слезы. сехун — тварь; чанёль — тварь; чонин — за двоих. — я твоя нелюбовь, — шепотом прямиком из квартиры пробивает сехуна морозом насквозь. потому что август в декабре — паршивая (не)реальность.