it just comes so natural; it just comes automatic

В глазах Сехуна — марево из мошкары душащей; меж пальцев — пятая стопка так и нетронутой водки, по губам — рвущий на части концентрат лимона. Сехуну тошно. В гостиной ни единой души; Чунмён выполнил его просьбу, прикрыв за собой бесшумно дверь. Внутри поскуливает, дерет когтями по кровоточащим затяжкам и вгрызается зубами его возродившаяся правда — о д и н о ч е с т в о, от которого он пробовал сбежать. Пробовать пробовал, но не смог. Невозможно, когда протянутыми ногами вперед — остается лишь вывозить. А есть кому? Его глянцевый, черт подери, еще чистый взгляд падает на идеально выстроенный ряд из десяти бриллиантов — расколотый надвое Картье словно в пыльном смоге; Сехун вспорол себя собственными руками будто бы. В зеркале, что напротив — побитая шавка; на деле — маленький брошеный мальчик с обглоданной душой. Сам себя заживо, а крови совсем не было. Вылакал ее Цзытао, высосал. Окостенелые пальцы подводят — он умывается спиртом и орет в кулак сипло; оголенные нервы не выдерживают градуса безмерного. Сехуна ребром по хребту — у Цзытао идеальная техника, и пыль от костей звездной крошкой по комнате разлетается; Сехун отчаянно кашляет. Сехун — не болонка с бантом на макушке; Сехун — извалявшаяся в грязи очередного предательства дворовая безымянная. У него в глазах — шаг к концу веры в людей. У него в углу — холодно и мокро от плесени. И мир перестает вертеться вокруг его покореженной оси. По его шее течет талая черная вода; Чонин стоит в дверях и трет ладонь о ладонь — в матовом свете Сехуну кажется, что тот отмывается от грязи. Он поднимает глаза — Чонин из сакуры превратился в пепел. Будто заново родился — другой, далекий, но такой же свой. Краска мазками застыла на коже. Сехуну нравится возврат к истоку; так привычнее, когда о жесткий вороний волос можно глаз выколоть — темнота притягательна, в ней уютно. — Почему ты еще здесь? — Сехун говорит, не пытаясь заглушить мольбу. Даже дворовым необходима самая малая толика надежды. — Я разбивал свои розовые очки. Когда Чонин отходит от лампы, Сехун понимает, что его свет не исчез — вуалью следует за ним; у Чонина губы, тронутые ягодным соком, а на них — улыбка теплая, что тянет к себе. Нутро Сехуна вопит об очередном ударе в грудь; и в этот раз легкие могут прямо по шву с треском. — И что за ними? Чонин кривит свои удивительные губы в подобии ухмылки и опускает ладонь под проточную воду; струя бьет по его пальцам, смывая краску плотную. Чистая мягкая кожа — Сехун смотрит на свои искусанные в мясо ногти. — За ними мир, — отвечает Чонин, на вафельном полотенце оставляя последние блики сказки детской, — Ясный, реальный и чертовски притягательный. Хочешь увидеть его вновь? Сехун неуверенно кивает, потому что в третий раз — страшно; и этот страх не спрятать ни за ответной улыбкой, ни за спиной осиной, что вытянута струной тонкой. Чонин указывает ему рукой на приоткрытую дверь в ванную; Сехун прямо садится в поддон, на нагретый чужим теплом кафель. — Готов сменить угол на свободу? — спрашивает в последний раз Чонин; над ухом Сехун слышит лязг металла. — Не готов, — Сехун честен с ним, и Чонин гладит его по голове, едва заметно жмурясь — по его искусным пальцам сыпется чужое и безысходное, — — Она еще далеко. Ножницы сходятся на макушке. К третьему часу ночи Сехун видит, как в стоке в бурном потоке воды исчезают обрубки его грязных волос — Цзытао, плыви, тони, захлебывайся мной. А Чонин довольно улыбается, смывая последний слой закрепителя с его мягких масляных прядей — жемчужных; и меж них, коротких и свежих, воздуха чуть больше, чем прежде. — Теперь оно перед тобой, — говорит он, мягким касанием прося его взглянуть на себя в зеркале. Теперь в отражении мальчишка поднимается на дрожащих ножках, в его груди — дыра идеально ровная, но в ней свистит живой кислород. Необходимый заболевшему тоской псу. — Ты тоже. Чонин опускает руки на покатые плечи и горячим дыханием пушит драгоценной крошкой тронутую макушку. — Я никуда и не уходил. У дворовой безымянной появляется собственное имя; скрижаль душевный, что выжжен на сердце: черный жемчуг, что найден и согрет в руках Ким Чонина.