it just comes so natural; it just comes automatic

(ночь после пятого дня exoluxion)

Изучать его — воистину эксклюзивное удовольствие; лепить анфас холодными пальцами из высшего сорта глины, омытого слезами искренними (ему ведь действительно страшно потерять по крупицам когда-то добытое доверие массы). Рисовать его — карандашом последней жесткости царапать по блокноту, умышленно искажая черты собственного идеала, который лишь одним своим видом выбивает суставы из пальцев — карандаш бьет по паркету; и личное наслаждение под замком стальным, не имеющим отмычек. Сехун не сдерживается, глядя на то, как впалые щеки полосуют дорожки слез кристальных. Писать о нем — украдкой, сквозь прикрытые ладони складывая и стирая косноязычия бесконечные, потому что его еще неосознанное до конца личное не передать ни на одном языке мира. Петь ему, как сейчас, в эту самую минуту позднюю — тихо-тихо, звучанием своего едва сформировавшегося голоса гладить по самому сердцу и не вздрагивать, отчетливо чувствуя чужой едва ощутимый страх. Ловить — первые доли секунд холод непонимания в покрасневших глазах, а уже в следующую — мягкий теплый окрас — восхитительно тонкую и трогательную улыбку, сглаживающую остроту точеного лица. В их комнате горит единственный накрытый одеялом ночник — маленький побег от безоговорочно заученного расписания, выжженного меж ребер не укладывающимися в сознании цифрами рассветными и правилами, граничащими с абсурдом. Сехун сжимает между ног бутылку розового вина и вытягивает пробку только лишь с третьего раза, а Тао продолжает улыбаться, в лице меняясь. Он делает первый глоток — смягчает осипшее собственным отчаянием горло и произносит ломаное: «ты — мое всё, знаешь?» Сехуну хочется смеяться счастливо; так, чтобы глаза застилало пониманием только что сказанного; так, чтобы сердце заходилось горячим в своей искренности ответом, но. Сехун лишь кивает едва заметно и целует костяшки на его пальцах поочередно, принимая чуть опустевшую бутылку — легкую. Пыльный лак сыплется с отяжелевших волос, когда Тао наклоняется к нему, чтобы утереть мелкие капли — излишний груз на прекрасных губах. Тао напротив и тянет его ближе, впервые позволяя опуститься на свою еще слабую ногу. Тао наконец тепло — он неконтролируемо шепчет о том, о чем однажды клялся себе же не говорить н и к о г д а больше — о любви к нему, их времени, их слишком хрупкому миру, выстроенному на руинах собственных недосказанностей, что когда-то привели к непоправимым ошибкам, потерям и собственным ранениями рекошетом, по сей день о себе напоминающим ребристыми зубцами. Сехуну не нужны вопросы наводящие или дебаты жаркие, споры острые — для него нет полнее ответа, чем от секунды к секунде становящееся шире и глубже счастье осязаемое, хрупкое, стирающее своей сводящей с ума искренностью, смывающее остатки колкой соли, что они делили на двоих сегодняшний бесконечный день; как в прочем и всё остальное — просто их жизни незаметно и слишком ощутимо переплелись однажды воедино. Ключи потеряны — ладони раскрытые, пустые, жаждущие не тяжести железа — мягкой кожи. — Ты — непобедимый, — говорит Сехун напоследок, разрывая опьяненную дрему, — А победы требуют терпения. Тао не разбирает, кто кого первым целует; лишь ощущает мокрые пряные губы на своих собственных — таких же пьяных и шальных немного. Утыкается носом горячим в сухую шею и гасит в ключицах свое такое простое и по-детски искреннее «мне больше не страшно». И засыпают они почти сразу же — неразрывно, под одним одеялом, на одной подушке; просто один дежурит у сердца другого, чей ритм спокойный — лучшая из колыбельных, сочиненных самой природой. Сехун стал вторым и теперь единственным, кто подарил ему уверенность в собственных силах. Сехун стал первым и единственным, перед которым нет страха обнажать душевное до краев наточенных — правильно, важно, необходимо (не высмеет, не осудит, выслушает, вытерпит). Сехун, сам того не ведая, уничтожает последние волнения — выводит на его мягкой груди карикатурное сердце подушечками пальцев, что наконец улавливают ломаный ритм — он просто его ладонь в свою и переплетает пальцы. Его эскиз закончен и не требует излишних красок; его песня допета чистейшими нотами; рассказ завершен безмятежным многоточием — не смытой улыбкой и не сжатыми спазмом глазами — легко прикрытыми веками — паузой, прежде чем вступить в новый день. В руках, насыщенных такой необходимой уверенностью в нем, еще не нашедшем себя до последних мелких осколках, дышится легче — полной, опустошенной грудью. — Спасибо. В солнечной неге в шаге от пропасти сонной Тао напоследок шепчет.