it just comes so natural; it just comes automatic

(ночь после golden disk award)

— Знаешь, твое прошлое не должно отражаться в слезах, — шепчет Сехун, глядя на напряженный затылок Тао — песок сыпется по его бледным щекам на голые коленки; короткие гудки взломали замок зажмуренных глаз — вспорото, снова; тянущее отчаяние — зыбучая гладь, и он окунается в нее с головой. В который раз. Трубка со скрежетом летит на паркет — разбитый экран током по окаменевшим пальцам, и подушечки бьет его лелеемой болью; но никакой мощностью (сто восемьдесят х тысяча) надежду не выбить. Сехун эту реальность понимает, но принимать упрямо отказывается. Первая любовь — она ведь всегда такая; детская расплата за оказавшееся застывшей секундой счастье. Ими ведь исчисляется время каждого; Сехун где-то слышал о том, что оно должно вылечить однажды; кажется, в разноцветной книжке с картинками яркими, где читается слева направо. Но сопливый нос Тао и его горящий испариной лоб — конец вере в сказки; страницы глянцевые в клочья. Тао беззвучно плачет, а у Сехуна песок в ладонях — дырявые лодки. В Пекине уже за полночь, когда Сехун тащит его, пробитого мокрой дрожью, в номер напротив. После третьего кулака по дубу Чанёль ловит налету развороченную руку О и пропускает внутрь. Тао вырывается из, казалось, стальной хватки (ведь так обнимают влюбленные?) и падает в постель к взлохмаченному Бэкхёну. Тот не возмущается ни мгновения, утягивает на грудь и гладит по желтым волосам — он знает, что час назад в сеть просочились его фото из главного аэропорта города, а Сехун уже давно из розетки выдернул искрившийся провод от греха подальше. Чанёль трет красные глаза и уходит на кухню — у этих двоих тоже все катится к черту; матрац на полу, и до скрипа натянутые рукава пижамной кофты, что утирают больные слезы. — Лечишь его? — спрашивает Чанёль, дергая засов форточки. Морозный воздух полосует свеже вспоротую под стертой в порошок обороной душу, и ширина ухмылки теряется между первым/последним свежим вдохом. — Пытаешься хотя бы? — Капельницы ни черта не помогают, — Сехун уже давно перестал чувствовать холод; он встает вплотную и вытягивает руку под снегопад с дождем перемешанный; где-то вдали несется джип в брызгах; и когда тот заезжает за поворот, к отелю, вой в соседней комнате становится невыносимым. где же у тебя болит, милый. где же. не надо, не говори. — Его вены — решето. Что бы я не делал — вода в этот бесконечный песок. Я чертово плацебо, понимаешь? На день-два хватает, а затем его снова ломать начинает. Снова. Чанёль усмехается в воздух, затягиваясь до самых пробитых легких; Сехун бьет его по покатой спине, пока он давится воздухом, и огромные слезы омывают серую кожу. — Не надо, — просит его Сехун побитым скулежом, — Ты сможешь, слышишь? За двоих сможешь. — Разве в этом заключается счастье? — Чанёль падает на плечо острое; Ифань должен быть рядом, только Ифань бы понял, — Разве любить должно быть так больно? Почему я должен делить его? Почему ты должен? Сехун гладит сухими ладонями, еще глубже распарывая натянутую добела кожу — там, на груди, слева трещины паутинами, и никотиновые пальцы дымятся под разрывами. — Кто-то должен стать заменой. Даже если она на час, даже если на чертову минуту. Даже если вместо мотылька — тварь под кожей. Болит? У меня тоже. Но это не безысходность. — А что же? — Помнишь, так в книгах написано: стать маленькой жертвой. Перенять на себя чужое, вывернуть наизнанку нутро — баланс, если есть ради кого. — А что потом? — Залатать. Залатать в самый неожиданный момент. На вдохе. Насовсем. Чанёль вжимается в него до душной тесноты, и легкие сдавливает, но сейчас она как никогда важна обоим. Меж бесконечных «сыт по горло» и «надоело мучиться от кашля» Сехун слышит слабеньким сердцебиением «я готов попробовать снова». А затем Чанёль всхлипывает тошно и силится вырваться из рук крепких; Сехун видит, как вздрагивает неровно его грудь под безразмерной футболкой, как сухие локти покрываются острой дрожью. Он пытается отвернуться, размазывая горькие слезы, шмыгая красным носом; он пытается шагнуть в сторону коридора — прогнуться под очередным оглушительным ударом, сбежать в угол самый дальний. — У твоих слез вкус железный. Это важно, знаешь? Сехун его обнимает; прижимает к самому сердцу, под корку впитывая каждую следующую слезу, что холодом оседает в собственном воспаленном сознании; а Чанёль жмется сильнее, понимая, что его наконец выслушали. Кладет голову на плечо и прикрывает веки. — Собирай их и туши огнем. Я еще чувствую твое тепло. Болеть продолжает чертовски сильно, но с гигантом, что еще дышит, становится немного легче. Кипятком ошпаренные нервы теплеют. А в комнате на полтона тише. Время... прошло. Время... все-таки лечит? И, кажется, скорую сегодня вызывать не придется.