Косая Челка и Свастика. 2 часть.

      Мое утро началось тогда, когда я проснулся, а точнее, в полдень. С трудом разлепив глаза, я обнаружил рядом с собой теплое тело своего друга. Его вещи были аккуратно сложены на кресле, сам же Тоха светил голым торсом, укутав меня в одеяле. Стало как-то стыдно. Жизнь идет вперед, Антон меня оберегает как может, а я все жую сопли. Тихо выбравшись из под одеяла, я шмыгнул в ванную и, посмотрев на свое отражение, впервые ужаснулся. Затравленный взгляд полумертвого зверька. Неужели он все еще меня любит? Самому от себя противно. Включаю горячую воду, сбрасываю одежду, встаю под горячие струи, стараясь отогреть свое сердце прозрачной водой. Из всей бывшей коллекции кремов, лосьонов, гелей в запасе осталось лишь банное мыло, все остальное давно закончилось, а пополнять запас я не собирался, ибо мне было крайне плевать на себя. Игрушке всегда наплевать на ее существование, когда существовать не для кого. Вот только рядом со мной был Тоха, тот, ради которого можно немножечко постараться. Намылив мочалку, я стал отдирать себя так, словно не мылся весь этот год, раздирая кожу, ненавидя себя за слабость. Выбрив свое тело до гладкости младенца, я взял ножницы. Один щелчок здесь, второй там и мои посеченные пряди лежат на холодном полу. Я возвращал свою челку, свою драную прическу, которая неровными прядями обрамляла мое лицо. Я похудел. Итак был худощавый с торчащими ключицами, а теперь и того хуже. Больше не было тех щечек и того озорства в глазах. Но я решил жить. По новой.       Я сидел на подоконнике в кухне и по прежнему курил. Было ощущение, что сигареты у меня никогда не заканчиваются. Я и сам порой удивлялся, не помня когда же покупал новую пачку, но она была, лежала в шкафчике, как ей и положено. В кухню вошел Антон. Он не удосужился одеться, а потому по квартире дефилировал в одних черных боксерах, демонстрируя мне свой пресс. Я же натянул на себя темно-синие джинсы-дудочки, те самые, которые не носил с момента ареста Макса, черную футболку с лэйблом, поверх салатовую рубашку и свои черные напульсники, в мочке снова красовался гвоздик - прошел год, дырка заросла и я сам по новой проколол мочку своей же сережкой. Довольно неприятные ощущения, но терпимые. По отвалившейся челюсти друга я понял, что тот прибывает в великом ахуе и возвращаться назад пока не собирается. Он подошел ко мне и, отобрав сигарету, взял мой подбородок пальцами, приподнял лицо и повертел им в разные стороны, осматривая мои труды.       - Чудесно,- выдохнул он и улыбнулся. Я думал, что он совершит более смелые действия, к примеру поцелует, но он отстранился и смущенно прикрылся моим кухонным полотенцем. Тоже мне девица восемнадцатого века нашлась. Я отвернулся к окну, в первые скучая по солнцу.       На улицу мы вышли за полночь. Все это время смотрели телевизор и молчали. Я думал о том, как встать на ноги, а Тоха о чем-то своем, обняв меня словно плюшевого медведя, уткнувшись носом в мою шею. Его руки теребили пуговички моей рубашки, играясь на моей груди, но я все еще не чувствовал тепла. Наверное, Антон так и останется всего лишь другом, потому что я мог заставить жить себя ради него, но полюбить его я не мог. Сердце молчало в ожидании весны. Тоха и сам это понимал, потому не лез ко мне с приставаниями, требованиями и упреками. Ему просто было хорошо со мной, тепло от того, что я его не отталкиваю и так же мучительно больно от того, что я вижу в нем лишь друга.       Ночной воздух был пропитан холодом, который бодрил меня, заставляя кутаться в верхнюю одежду друга. Я подставлял лицо под дуновение ветра, любуясь на белую блямбу луны. Чувствовал себя так, будто мир рождается по новой. Словно не было ничего и только что появилась призрачно-бледная, чистая, хрупкая, словно горный хрусталь, мечта. Светлое желание новой любви. Я чувствовал, как отпускаю Макса в его непонятное будущее, вместе с его идеологией, как цепляюсь за своего друга, не желая больше тонуть в говне собственных страданий. Ведь жить - это быть в бою, а какой из меня боец если я вечно жую сопли. Но я стал сильнее. Теперь я могу держать удар, и если меня не убило это гребанное одиночество за двенадцать месяцев, то теперь больше ни что не убьет. Знаете, одиночество хорошо когда ты не одинок, в другом случае это мучительно. Это словно душа импотентна и ты в виде полу трупа пытаешься дышать, не зная, за что цепляться и зачем тебе вообще жить. Теперь я хотел жить. Маленькая, чуть ощутимая мечта, желание и легкая надежда на то, что все еще у меня будет хорошо теплилась внутри, согревая окоченевшие конечности.       Наверное без отсутствия Макса, я бы так и не понял, каково это быть в строю, быть в бою, отвоевывая то, что принадлежит тебе. Сейчас мне принадлежала жизнь. И ни кто ее не проживет так, как могу я. Я шел вперед, подставив себя дыханию ночи, раскинув руки, ощущая свободу. Сердце еще щемило при воспоминании о моей первой любви, неправильной любви, любви без будущего и даже еще блестели в уголках глаз слезинки, но это были мои последние слезы, которые я ронял из-за скина. Рядом шел Тоха, кутаясь, пытаясь согреться, бурча себе что-то под нос, но мы оба были чуточку счастливы.