Верьте в сказки!

В подводном дворце, среди плавных изгибов кораллов и мягких светящихся растений, Келлас устроил гнездо. Он сам не сразу понял, что делает. Просто однажды проснулся раньше Лира и, глядя, как тот спит, подумал: Ему должно быть ещё теплее. Ещё мягче. Ещё безопаснее. Он принёс в комнату водоросли с лунного склона — они впитывали тепло тела и сохраняли его. Украсил стены кристаллами с тонкими звуками прибоя, которые успокаивали. Лир, сначала ворча, всё же признал: — Мне… нравится. Пахнет как детство. И как ты. Они вместе выбирали ткани — Лир на ощупь, Келлас по цвету. Всё тёплое, живое, с лёгким шорохом. И каждый вечер, перед сном, Келлас читал Лиру древние легенды — не о войнах и богах, а о первых русалках, которые пели младенцам ещё до их рождения. В этих историях было что-то до боли трогательное. Как будто в них растворялась сама суть любви — не страстной, не вспыльчивой, а глубокой, как море. Иногда Лир сидел в саду, гладя живот, и пел сам — негромко, на древнем языке подводных племён. Он не знал, слышит ли малыш, понимает ли, но чувствовал отклик — лёгкое тепло под ладонью, шевеление, словно ответ. — Он будет петь, как ты, — говорил Келлас, прижимаясь лбом к его боку. — Или упрямиться, как ты, — хмыкал Лир. — Главное, чтобы он знал: его ждут. Его любят. И он в безопасности. В какой-то момент Лир заметил — его перестали мучить кошмары. Он просыпался не в холоде и тревоге, а с ощущением: я дома. И дом был не в кораллах, не в подушках, не в стенах. Он был — в дыхании рядом. В голосе. В руках, что держали его, даже если он злился. И каждый вечер они засыпали в объятиях, думая не о страхе, а о завтрашнем дне, который они встретят втроём.