Дикая охота. Полотно дорог.

Вдоль берега замерзшей речушки стройным рядом тянулись невысокие молодые ивы. Укрытые инеем тонкие ветви, покачиваясь на ветру, тихонечко звенели, словно стеклянные колокольчики в домах городской знати – разве что этот звук был тише и тоньше. Золотые и медно-рыжие былки сухой травы выныривали из-под снежного одеяла и искрились все тем же узорным кружевом льда. В лесу стояла тишь – лишь изредка слышался тихий треск да шелест крыльев. Птицы Гарварны с приходом зимы редко переговаривались: уж лучше голову под крыло прятать да в теплом дупле сидеть, чем на ледяном ветру крылышки тонкие морозить. Песни и до весны подождут. Лед, сковавший реку, был прочным. Мара, внимательно оглядевшись по сторонам, еще раз припомнила дорогу. Все верно: вон и темные силуэты сосен в бору на востоке, а впереди, на другом берегу – три поваленных дерева. Стало быть, все-таки она вышла к нужной реке. Теперь – идти по берегу на запад и не глядеть на тропы, что расходятся во все стороны: ни одна из них не приведет ее туда, куда нужно. А вот вода – поможет. Поразмыслив, ведьма усмехнулась чему-то своему и ступила на гладкую зеркальную поверхность, чуть запорошенную снегом. По льду она не гуляла давным-давно, и сейчас, постоянно оскальзываясь, чувствовала себя маленьким ребенком, которому такая прогулка – забава да и только. Холода ведьма не ощущала, а потому наслаждалась стылым воздухом и зимним тихим покоем. Белые деревья, белая земля, белое небо. После Ночи Сна мир за считанные дни оделся в снежный легкий саван, и тропы, знакомые с детства всем деревенским ребятишкам, затерялись, пропали, словно кто-то в горсть их собрал да с лукавой улыбкой в карман упрятал. Фаулирская малышня теперь за ограду и носа не показывала – зато на площади у колодца выросли снежные горки и крепости, а в садах постоянно звучал заливистый хохот. Коль в лес нельзя – другое место для игр найдем. Мара покинула свой дом неделю спустя. Несколько ночей подряд она не смыкала глаз, выискивая в старом сундуке карты и древние свитки, где было хоть что-нибудь о былых Изломах. Записей сохранилось совсем немного – проще иголку в стоге сена разыскать, чем хотя бы пару строчек о давних зимах найти. Виска никогда не берегла подобных списков, ей нужды в том не было. Мара хмурилась, качала головой и вновь искала, да толку в том не было. В заплечную сумку набралось совсем немного вещей, да еды на первое время. Ранним утром, когда еще и светать не начало, ведьма вышла на крыльцо, полной грудью вдыхая колючий морозный ветер. За спиной остался темный проем двери, где в полумраке виднелись размытые контуры уютной комнаты. Даже тихий скрип петель казался родным, уютным… Мара заперла дом на ключ, а ключ подвязала к связке амулетов на груди – кто его знает, как там заплетет дорогу Бессмертный. Кошка ушла еще накануне. Вечером они долго сидели с ведьмой и говорили обо всем на свете. Молчали. Глядели друг на друга, думая о чем-то своем. Ширра не спрашивала ни о чем, не отговаривала, не злилась и не осуждала – просто сидела на коленях Мары и грела ее теплом своего маленького тела. Зачем еще нужны кошки, думалось ей. Только боги знают, когда еще ведьме достанется потом хоть толика живого тепла… А ведьма чесала ее за ушами, гладила мягкую пепельную шерстку и думала примерно о том же: когда еще доведется Ширре ощутить человеческую ласку. А когда зимняя длинная ночь опустилась на землю и сгустилась в замерзших колодцах, кошка мягко спрыгнула с колен Мары и неспешно потрусила к двери. Ведьма тоже не спрашивала ни о чем: ни о том, куда теперь пойдет Ширра, ни о том, затаила ли она обиду, ни о чем другом. Лишь отворила дверь – и зверек, махнув на прощание пушистым хвостом, скрылся в темноте. Мара не знала, где сейчас бродит несносное животное, делившее с ней кров несколько лет – знала лишь, что все с ней в порядке. Может, подалась в окрестные деревеньки, может, прибилась к стае полудиких лесных котов, удравших из своих домов и теперь живущих вольной жизнью. Пусть зима будет тяжелой – Ширра точно не пропадет. Замерший мир казался сказочным, кружевным. Серебряные узоры, заплетающиеся в паутину ветвей над головой, искрились под светлым небом, словно Стеклянные Сады – Мара слышала об этом чуде давным-давно, еще от матери. Где-то в забытом эльфийском городе, где лишь ветра теперь гуляют меж белокаменных изящных дворцов и галерей, мастера создали деревья из тончайшего стекла. Свет солнца переливался на резных листьях, отражался тысячей радуг – а по вечерам, когда в садах зажигались цветные фонарики, стекло начинало сиять подобно небу над северными далекими горами. Должно быть, это было сказочно красиво… Да только ведьма всегда считала, что нет ничего краше того, что создано рукой богов. Узкая речушка петляла меж невысоких берегов, и кое-где из замерзшей воды выглядывали обледенелые камни. Идти по ним было невероятно сложно – не раз и не два Мара с тихой руганью оскальзывалась и падала, но с поверхности реки не сошла. Скоро река круто повернула направо, в самую чащобу, и ведьма заторопилась: Семиречье уже совсем близко. Никто уж и не знает, сколько веков назад на месте, где семь рек сплетались в сеть, и стремительные течения схлестывались в завораживающем танце, появилось маленькое селение – и все эти годы местные умудрялись прожить практически в полной изоляции от мира. Семиречье не посылало караванов в столичные города, не вело торговли с чужаками, не платило никаких налогов в казну – уж больно диким и чудным было селение. Добраться до него, не заходя в лес, было невозможно, а жители ревностно охраняли свой дом и практически никого не пускали в него. Разве что тех, кто делит с ними лес. Вскоре за темными стволами показался просвет. Мара, наклонившись под низкой замерзшей аркой ветвей, вышла на узкую опушку и огляделась. Далеко виднелись высокие разлапистые ели, ощетинившие темно-зеленую колючую шерсть, а прямо под ногами растекался зеркалом лед. Откуда-то из чащи на опушку выворачивали петли замерзших рек, и ведьма ясно видела, где воды встречались - цветные течения не сливались в одно, и граница меж ними, скованная льдом, была четко видна. Громадные березы и осины, росшие по берегам, перегибались через речную гладь, словно мостки от берега к берегу. А мостков в Семиречье было предостаточно. Островки земли, бессчетное множество которых выглядывало изо льда, соединяли деревянные мостики – самые разные: высокие и изогнутые, словно гибкие кошачьи спинки, ровные и старые, залатанные свежими досками, низкие, с перилами и без. Сквозь высокие стены полудиких садов проглядывали углы домов на крепких сваях – по весне половодье разливалось так широко, что часто подтапливало жилье семиреченцев, и долгая жизнь на водах кое-чему их научила. Снега почему-то здесь лежало вовсе мало, и пятна пожухлой травы выглядывали вдоль берегов. Мара выбралась к одному из мостиков и, осторожно ступая, перешла на первый островок. Ни частокола, ни плетней – только камыш да высокий осот вместо оград. Мара бегло осмотрелась, выискивая среди деревьев и речных улочек дом, нужный ей. В Семиречье ведьму знали и встречали радушно, в особенности семейство Ялуши. Говорят, что раньше на излучинах рек стояли целые города на бревенчатых сваях, уползающие прямо в воду с берегов. Днями и вечерами меж ними ходили плоскодонные лодки с фонариками на носах, и жители перебирались по воде, словно по улицам. Селяне, живущие в простых окрестных деревнях, сторонились таких излучин: уж больно странным казался речной народец. Глаза круглые, громадные да бесцветные, словно у рыб, в темноте светятся; сами росточка невысокого, быстрые и проворные; ребятишки, купающиеся в реках, потом рассказывали взрослым, что видели у детей речного народца чешуйки на спине вдоль позвоночника. Про девок совсем уж дивные байки сказывали – будто бы они дочери водяных и русалок, и могут мороки наводить на людей… Семиречье мало походило на город русалок из легенд и небылиц – скорее на крупный рыбацкий поселок, отличающийся от других разве что добротными домами да расположением. В низине над домами тянулся дымок из труб, где-то раздавался мерный стук – кто-то из жителей рубил дрова, откуда-то из сердца Семиречья слышались крики детей, резвящихся на льду. Мара шла к дому Ялуши, кивая и улыбаясь редким прохожим – коренастым и невысоким, деловитым словно муравьи. Здесь все были чем-то заняты, что-то делали… Бессмертный даровал речным людям долгую жизнь, века жизни - и все эти века они проводили, трудясь и храня свои традиции, передавая их от поколения к поколению. Такой странный, удивительный город. Дом Ялуши на высоких сваях стоял на отдельном островке, окруженный густым садом, и одним боком сползал в реку. Уже подходя к крыльцу, Мара услышала знакомый голос с извечными визгливыми нотками: -… и чтоб духу твоего здесь до самой весны не было, проклятый! Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочил раскрасневшийся мужичонка, спешащий скрыться куда подальше от крика жены. Проходя мимо Мары нетвердой походкой, он натягивал лохматую шапку на уши и тихо бормотал под нос что-то про ополоумевших баб – ведьма не расслышала многих деталей его монолога. Следом выскочила сама Ялуша, румяная и сердитая, с запорошенной мукой скалкой в руке. - И не вздумай в дом проситься, бес болотный! Не пущу, так и знай!.. Тут взгляд женщины наткнулся на Мару, и серебристые глаза расширились от удивления и радости. - Марушка! Маруша!.. Ты ли это? Женщина заторопилась, неуклюже сбегая с крыльца и заключая Мару в крепкие материнские объятия. - Как же ты так здесь, да в такое время?.. Ай, что это я, пойдем скорее в дом, ты же замерзла, девочка бедная! – Ялуша заботливо отряхнула плащ ведьмы, который сама же перемазала мукой, и, схватив ее под локоть, потащила в теплые сени, не прекращая трещать как сорока. - Ты голодна, Марушка? Я скоро деток кормить буду, справилась бы быстрее – да этот паскудник, мальков ему в ухо, все мешался – а потом еще и дружков своих притащил, зараза… А те с бутылью, куда ж без нее! Ушли они скоро, а этот завалился на лавку и давай храпеть, а мне так от того противно стало, что я… Ой, что это я, рыба старая, все плавниками о воду бью, ты же небось устала, Маруша! – Ялуша усадила ведьму на лавку, а сама кинулась к широкому столу из светлого дерева, хлопотать. - Ты расскажи мне, какими судьбами здесь? Сколько мы не виделись, ох! Маре говорить не слишком хотелось: светлый дом Ялуши был не для таких разговоров, да и она беспокоиться начнет, словно наседка о цыпленке, пусть и приблудном. В детстве Мара, оставшись одна, частенько прибегала в Семиречье – тамошние хозяйки постоянно кликали ведьму Виску, если хворь какая на детей нападала. Дочь Виски все семиреченцы знали, все привечали ее: кто добрым словом, кто одежонкой, кто – едой. Ялуша была из тех, кто делился с девочкой всем и кто почитал ее почти за собственную дочь. При этом она не пыталась удерживать ведьмину дочь и с легким сердцем отпускала обратно в лес. Мара всю жизнь помнила Ялушу вот такой: дородной, но миловидной женщиной с румяными щеками, почти бесцветными глазами и русыми кудрями, выглядывающими из-под чистого платка. Она постоянно что-то готовила, постоянно ворчала на своего мужа, местного плотника, постоянно возилась со своими детьми и была душой Семиречья. Ведьма оглядела уютную просторную комнату с чисто выбеленной печью, разрисованной цветами и птицами, светлыми занавесками и резным узором под потолочными балками. Разве может сюда прийти беда? Со второго этажа слышался топот босых детских ножек и звонкие голоса, приглушенные толстыми стенами. Ялуша суетилась у стола, быстро колдуя над тестом и выкладывая на противни пухлые пирожки. Ее крепкие руки по локоть в муке словно светились – от нее шло ощущение тепла и уюта, семейной тишины… Да только Мара знала, что никогда этот светлый чистый дом не заменил бы ей мрачных сводов ветвей над головой и ночных шорохов-шепотов на дальних болотах. - По делам бреду, Ялуша, - все же ответила Мара, немного повременив. - Хочу наведаться на запад – может, перезимую там… Уж лучше так тебе думать, теплое ты создание. Ялуша закивала, разворачиваясь к Маре и отирая со лба пот. На лбу женщины осталась белая полоса, и Мара улыбнулась этому – даже сейчас семиреченка оставалась удивительно славной и теплой. - Оно и правильно, девочка – что тебе в лесу прозябать? А есть там, на западе, ночлег для тебя? Тебя примут? Не обидят? - Не тревожься, Ялуша, - Мара подошла к ней и, взяв в руки чистую тряпицу, отерла с лица женщины муку. - Ничего со мной не станется. Та, привстав на цыпочки, потрепала ведьму по щеке и принялась дальше возиться. Вскоре по комнате пополз приятный запах пирожков, и лишь тогда Мара поняла, насколько проголодалась за дни пути. Свою еду ведьма экономила как могла – чтоб до Мертволесья хватило. Все вехи и стрелки указывали туда, откуда начинался каждый Излом… - Дети! Живо за стол! – звучно крикнула Ялуша, отирая руки о передник. Послышался громкий топот, а затем комната быстро заполнилась домочадцами. Старшие дети Ялуши, дочери Енка и Таша, давно уж обзавелись своими семьями и жили отдельно от родителей, но скучать женщине не приходилось – семеро младших все еще были под материнским крылом. Когда они шумной толпой спустились вниз, Мару даже передернуло: она бы и с одним ребенком не управилась, а тут – семеро… - Шаня, Ольвер, Ведан, Яска, Лита, Мирна, Айма, - бормотала Ялуша, вглядываясь в мордашки детей, похожих один на другого. Мара с интересом разглядывала тонкие перламутровые чешуйки, мелким узором идущие вдоль светлых бровей. Особенно видны они были на свету – чешуйки переливались радугой. К двадцати годам и вовсе пропадали, но дети речного народца казались совсем чудными. То ли русалки, то ли водяные да водяницы. Среброглазые ребятишки уставились на Мару как один, и ведьме стало не по себе. Ялуша заметила это и тут же цыкнула на детей. - Ну, чего вытаращились? Не видите – устала госпожа с дороги. Быстро сели все по местам! Командный тон матери подействовал: мелкие тут же опустили очи долу и расселись за длинным столом, где уже стояли миски с мясной кашей и круглая тарелка, на которой горкой высились пирожки. Ялуша поставила перед Марой громадную, до краев полную миску и заботливо проворковала: - Кушай, моя деточка! Горячего, поди, давно не ела - вон как исхудала с нашей последней встречи... За столом воцарилось сосредоточенное молчание, нарушаемое довольным чавканием. Мара украдкой поглядывала на детей: младший мальчишка, Ведан, попытался исподтишка стащить у своей близняшки Литы пирожок, за что получил ложкой по лбу от сестры. Ведьма сдержала улыбку: дети были смешными. Действительно смешными. - Ма-а-ам, почему Шане больше досталось? – обиженно спросила пухленькая девочка со светлыми веснушками на вздернутом носике. - Мирна, прекрати: всем поровну досталось, - проворчала Ялуша, прибираясь со стола. - Не выдумывай. - Мирна просто у нас толстая, вот и просит, - ехидно поддел пухленькую девочку мальчишка постарше, с рыжими пестрыми чешуйками над бровями. Та вспыхнула, словно мак, и негодующе воскликнула: - И вовсе нет! - Вовсе да! - Вовсе нет! - Вовсе да! - Рты закрыли, мальков вам в ухо! - смешно картавя, выкрикнула маленькая девочка со светлыми вихрами над высоким лбом – и тут же получила подзатыльник от матери. - Айма! Чтоб я от тебя ругательств не слышала, а то так отлуплю – мало не покажется! – грозно рявкнула Ялуша, упирая руки в крутые бедра. Айма недоуменно заявила: - Но ты же говоришь так, и папа так говорит… - Папа и не так говорит, - заметила долговязая девица – Шаня, кажется. Дети постарше рассмеялись, маленькие подхватили, не понимая, чему смеяться, но силясь подражать остальным. Храни вас Бессмертный. Будьте так же светлы и легки, так же солнечны. Дом ваш пускай будет навек таким. После обеда семейство разбежалось по своим делам. Мальчишки ушли в сарай, мастерить ловушку для зайцев, старшие девочки, Шаня и Яска, поднялись на второй этаж – Ялуша по секрету проговорилась Маре, что они вышивают приданное Шане. Младших дочерей Ялуша выпроводила из дома, укутав их в громадные шубы и толстые шерстяные платки, и малышня с веселым гомоном высыпала на улицу. Женщина затворила дверь и, обмахиваясь полотенцем, пожаловалась: - Ни минуты покоя… То подерутся, то не поделят чего, то друг друга обзывать начнут, а потом в рев, а как по углам разгонишь - еще больше реву. Боги, когда уже всех поотдаю мужьям да женам!.. Ведьма, скрестив руки на груди, наблюдала за Ялушей и усмехалась: ворчала та лишь для виду. Мара прекрасно знала, как искренне и сильно она любит своих детей. Ялуша, убрав со стола грязную посуду, присела рядом с Марой и посмотрела на нее совсем уж иным взглядом – внимательным, задумчивым. - Ну вот, с дороги ты отдохнула, пожалуй, пригрелась. А теперь говори, Маруша, как есть: что происходит? Ведьма и бровью не повела. - А что происходит, Ялуша? - Ты мне-то зубы не заговаривай – не получится, - парировала женщина, все так же буравя Мару взглядом. - Я ж насквозь вас вижу, девочка. Мои знаешь сколько раз пытались меня вокруг пальца обвести? Да только старая щука знает, где сеть стоит. Да и чую я – зима дурная, недобрая. Ты потому из леса идешь? - Нет, Ялуша, - мягко покачала головой Мара. - Не тревожься ни о чем, не думай о лихе – и не придет оно. Говорю же: по делам. Прозрачные глаза, отражающие бледный свет, скользили взглядом по лицу Мары, и от этого ей было не по себе. Ведьма не привыкла к взглядам других людей, уж тем более - к пристальным, хоть и сама могла в гляделки сколько угодно играть. Казалось, что женщина видит ее насквозь. Ялуша поднялась со скамьи, откладывая полотенце и на ходу бросая: - Иди-ка со мной, Марушка. Покажу тебе что-то. Ведьма беспрекословно последовала за Ялушей на второй этаж. Женщина, кряхтя, тяжело поднималась по высоким ступеням – слишком высоким для росточка речного народца; Мара шла за ней и смотрела, как раскачиваются льняные косицы, выпущенные из-под платка – женщины Семиречья плели столько кос, сколько у них рождалось детей. Волосы у Ялуши были длинными, до самой середины бедра, и хвостики ее косиц смешно закручивались крупными кольцами. Мара заметила, что в последнее время ее взгляд все время цеплялся за детали – незначительные на первый взгляд. Кружевная сломанная веточка над рекой. Следы птичьих лапок. Цветущая под снегом лазоревая звездочка горечавки. Камень неправильной формы на дне замерзшего ручья. Льняные хвостики кос Ялуши. Со второго этажа Ялуша повела ее к лестнице на чердак, добротной, но крутой. Несмотря на свою комплекцию, речная женщина проворно вскарабкалась наверх и открыла тяжелый люк, а затем и исчезла в проеме под потолком. Послышалась тихая ругань, звук, как будто кто-то высекает искру кремневыми камешками, а затем абсолютная темнота чердака отступила и заполнилась теплым золотистым светом. Мгновение – и в квадрате проема показалось круглое лицо Ялуши. - Ну, что стоишь? Лезь сюда, девочка! Мара быстро взобралась на чердак к Ялуше. Здесь было уютно, пахло сухоцветом и сладким сеном. У дальней стены стояли какие-то мешки, свет из круглого окошка под самым потолком падал на примятые подушки, укрытые шерстяным одеялом – видно, дети частенько прибегали сюда. А может, и сама Ялуша. Женщина направилась к другой стене, где Мара наконец увидела еще одну дверь – совсем неприметную, спрятанную в тени. Фонарь Ялуши осветил витую ручку и странные узоры, украшенные неведомыми символами. Ялуша поманила ведьму к себе, а затем открыла дверь. Прохладный воздух ударил в лицо Маре, расцеловал щеки и впился холодом в губы. Ведьма, щурясь на ветру, огляделась: за порогом двери была крохотная площадка-козырек. Наверное, над крыльцом… Но, приглядевшись, ведьма поняла: они с другой стороны дома. Внизу виднелись двускатные крыши, кроны посеребренных деревьев едва ли не до самого горизонта, а выше – заснеженные древние горы, чьи острые верхушки вонзались в облака и распарывали их в мягкие клочья. Невероятная громада впивалась зубьями в небо, терзала далекую высь и тянулась к краю мира, изорванному силуэтами гор. Но ведьма не искала края мира - а потому глядела лишь в одну сторону. За первым хребтом начинался другой, и венчала его двурогая гора, с макушки которой стекала черная река – так могло показаться на первый взгляд. И лишь если долго идти к ней, приглядываясь, можно было в конце концов разглядеть искореженные черные деревья. Мертволесье. Легенда гласила, что когда-то Гарварнские леса взбирались по склонам Караласских гор высоко-высоко и пробирались до самого Призрачного моря. Но когда настал первый Излом Колеса, Королева Зимы облюбовала перевал за Сестрами, двумя исполинскими горами, что далеко на западе Гарварны почти срастались в одну, клонясь друг к другу острыми вершинами. Оттуда ее гончие начали свой путь, и все, чего они касались, гибло. Так и появилось Мертволесье – мертвая земля, черная, не знающая ни весны, ни живительной влаги ручьев. Оно страшным рубцом вгрызлось в вечную зелень леса, и ни время, ни обороты Колеса не смогли вернуть жизнь под мрачные своды Мертволесья. То, что мертво, никогда не воскреснет. - По ночам, Марушка, - тихо молвила речная женщина, - Я гляжу на звезды – их отсюда лучше видно. А порой – и не только звезды. Там, - она кивком головы указала на темную стену деревьев, - Что-то проснулось. Я чую, знаю, не думай, что просто так говорю. Матерь Озер одарила нас чутким сердцем. Да и я не летнее тебе дитя. Я знаю, что это. Так что ты не пытайся отбрехаться да успокоить меня, Маруша. Мара молчала. Ялуша действительно не была настолько глупа, чтоб не заметить ледяной звезды на небе. Что уж врать ей… Та тем временем продолжила. - И сдается мне, я знаю и то, зачем ты идешь к Сестрам, - помолчав, Ялуша протяжно вздохнула, подперев рукой щеку и покачав головой. - Коли так – то иди, Марушка. Я и слова не скажу. На все – воля, да не моя, и не мне твою дорогу править. Только вот что: через лес тебе путь заказан. Долго идти придется, да и кто знает, сколько доведется блуждать. Скалы потом крутые начинаются сразу, ни дорог нет, ни ночлега тебе не найдется. Пойдешь другим путем. - Здесь нет других путей, Ялуша, - мотнула головой ведьма. - Глупая девка, ты мне это прекрати – старших перебивать, - шутливо пожурила ее женщина, а затем вновь посерьезнела. - Если ты не знаешь – так еще не значит, что другой дороги нет. Я покажу тебе. - Когда? Сейчас? Мне нельзя терять время, Ялуша, - тихо напомнила Мара, отходя от двери вглубь чердака. - Ну уж нет, никаких сейчас, - твердо ответила женщина. - Отдохнешь, ночь поспишь, а рано утром пойдешь. Никуда я тебя сейчас не отпущу – идти тебе все равно придется долго. Сил наберешься - и ступай. Спорить с Ялушей было бесполезно, Мара знала. Поэтому стоически выдержала взгляд женщины, полный материнской строгости и заботы, и кивнула ей, соглашаясь. Ялуша удовлетворенно хлопнула в ладоши: - Ну вот и славно! - Ялуша, можно мне здесь спать? Больно уютно у тебя тут. - Можно, отчего же нельзя, - улыбнулась хозяйка дома, ставя фонарь на пол. - Оставить тебя, Марушка? Хочешь подремать? - Да, хотелось бы, - ведьма опустилась на подушки. - Все-таки долго шла к тебе. - Отдыхай, деточка, отдыхай! Если проснешься до ночи, спускайся, накормлю тебя, а если нет – так спи себе спокойно, никто тебя не потревожит. Спи, Марушка, – Ялуша заторопилась прочь, и вскоре Мара осталась в одиночестве. Женщина, накрывшись одеялом, свернулась в теплый клубок и прикрыла глаза. Усталость навалилась мгновенно, придавила сверху, угнездилась тяжелым комком и растеклась по всему телу. Мара прикрыла веки, проваливаясь в тихую темную пустоту без снов, где времени не существовало. Слишком давно она не ощущала этой блаженной тишины. А сейчас – так того хотелось… Ялуша сидела у окна и перетягивала шерстяную нить в тугой клубок. Дети давно спали, муж храпел на печи – все-таки пришел, болотник проклятый… Где-то скреблась тихо мышь, за дверью ходила седая метель, да слышался шорох в ветвях деревьев. То ветер поет, Ялуша. То просто ветер. Женщина отложила нити, устало вздохнула. Непутевая ведьма спала на чердаке и видела, небось, десятый сон. Поднявшись с лавки, Ялуша вышла в сени. Темнота была хоть глаз выколи – но речному народцу света не требовалось. Женщина наклонилась, нащупывая железное кольцо люка в полу, и, поднатужившись, потянула на себя. Люк поддался легко, а из провала в полу потянуло речной свежестью. Ялуша довольно хмыкнула. Стало быть, не затопило с лета. Осторожно нащупав ногой скользкую ступеньку, речная женщина скрылась в кромешной темноте.