Дикая охота. Полотно дорог.

Ведьме снились беспокойные сны. Стаи черных птиц носились над ее головой, и хриплый клекот эхом разносился в бескрайней темноте, заставляя женщину затравленно озираться – кто-то прятался там, за рваными силуэтами крыл. Кто-то, чьи глаза неотрывно следили за ней. Липкий страх сковывал, Мара пыталась бежать, сбросить его с плеч – и не могла. Она ощущала этот голодный взгляд, чувствовала, как страшное существо подкрадывалось к ней, а птицы мельтешили все быстрее, быстрее, быстрее… Разбудил ее собственный вскрик. Колдунья сидела на постели, тяжело дыша, хватала ртом воздух и пыталась унять дрожь, колотящую ее, словно в лихорадке. Спина была неприятно влажной от холодного пота, и ведьма поежилась – комната успела остыть. Тело казалось чужим, ватным и слабым, и подчинялось неохотно. Кое-как поднявшись с кровати, Мара обняла себя за плечи и, пошатываясь, подошла к окну, за которым уже начинался зимний бледный рассвет. В щель меж досками пробрался тонкий усик холода. Он голодно и слепо потянулся к легкой руке, но, ощутив жар под кожей колдуньи, испуганно отпрянул, не решаясь вцепиться в ее ладонь. Прислонившись лбом к холодному стеклу, Мара глядела, как медленно небо светлеет, наливается сумрачным тусклым светом, как в далекой вышине клубятся тяжелые облака. Мир не изменился. Мир был прежним. Шрамы так же болезненно ныли, у сердца тихим серебряным клубком все так же мирно дремал дух, что летом разгуливал в лесах Гарварны в облике призрачной волчицы. Только с запястья все никак не желало слететь ощущение чужих губ – ласковых, теплых и мягких. Оно-то было новым. Ведьма тряхнула головой, отгоняя прочь такое острое яркое видение: темные глаза, на донышке которых дробилось и плавилось золотое солнце. Лицо с едва заметными веснушками, мягко золотящаяся от теплого света свечи кожа, черные локоны, выбившиеся из тугой косы и чуть оттеняющие высокий лоб. Легкая усмешка тронула губы Мары. Наверняка все Бессмертный знал. Наверняка Он сейчас улыбался, будто проказливый мальчишка, и творил нити мира дальше, сплетая их воедино, перепутывая, связывая те, что оборвались. А может, и сам обрывал, если уж что-то Ему не нравилось в созданном узоре, и перевязывал с иными, закручивая цветной рисунок великого полотна. Дай мне еще раз повидаться с ней. Дай мне найти ее. Я, Твое дитя, молю Тебя об этом всем сердцем. Мир за стеклом безмолвствовал. Только ветер мел поземку, закручивая ее причудливыми узорами над снежными просторами. Все-то Ты слышишь, все знаешь. Вера моя – крепче каменных стен, и вся она – Тебе. Веди. Еще до того, как в кузнях и плавильнях Лойнара закипела утренняя работа, Мара покинула таверну, выспросив у хозяина, не направляются ли какие-нибудь подводы в сторону гор. Тот лишь пожал плечами – вестей о том не было никаких. С сожалением ведьма шла мимо ярмарочной площади, пустующей в этот холодный утренний час – она надеялась встретить хоть бы кого-нибудь, кто мог бы стать ей попутчиком и довезти до гор. Однако, видимо, Бессмертный решил, что поблажек в пути ей итак выпало достаточно. За стенами Лойнара бесновался ветер. Он трепал край плаща ведьмы, цеплялся за подол и рукава, то и дело резко сбрасывал капюшон с ее головы и вытрепывал смоляные прядки волос из косы. Он вовсе не походил на ласковый весенний ветерок, пахнущий первоцветами и мокрой землей – ледяные порывы били жестко, наотмашь, и нежности в его грубых касаниях было столько же, сколько живых травинок в Мертволесье – нисколько. В нем было что-то злое, немыслимо древнее и темное. Ведьма лишь упрямо сцепила зубы: на Изломе все меняется, подчиняясь недоброй воле ледяной звезды. Что ж поделать, если так… Только ни одно живое существо не повинно в этом. Мороз начал крепчать, и Мара прикрыла глаза, заставляя мир в очередной раз рассыпаться цветными крохотными песчинками. Увиденное не слишком обрадовало ведьму: маленькие искорки энергий, обычно резвые и невероятно быстрые, теперь двигались медленно, сонно, и каждая из них казалась бледнее. От многих клубочков света веяло холодом, и их маленькие тела тускло отсвечивали темной синевой, болезненной и неестественной. Боги, что же это… Ведьма тихо позвала к себе теплые золотистые отблески, и они прильнули к ней, окружив Мару тонким, но надежным кольцом. Мороз тут же отступил за пределы невидимого кокона, ветер недовольно взвыл, словно дикий кот, из когтей которого улизнула мышка. Женщина понимала, что такую защиту едва ли можно назвать надежной – но иной у нее не было. Серое небо над стылым миром тяжело давило на плечи. Мара видела, как одинокие деревца и громадные валуны, изредка встречающиеся вдоль тропы, сгибаются под неимоверным давлением – вряд ли это заметил бы человек. Громада облаков, нависающая над головой, безмолвствовала, но в глубине туманных валов Маре чудилась угроза. Надежно сокрытая от человеческих глаз, до поры спрятанная, дикая слепая сущность, которую и представить невозможно было, молча наблюдала за всем миром. И ждала. Охотник, страшный хищник без имени и тела, чье оружие гораздо страшнее, чем самые острые когти или самые крепкие мечи. Ведьма ощущала голодный взгляд на себе, на всем живом – и точно знала: назад дороги нет. Там, за этими облаками, выше птичьего полета, выше света и звука, замерло Колесо. Под его ободом лежали осыпавшиеся звезды, и холодный ветер перемалывал их пыль, обращая ее снегом. Темнота, вязкая и густая, словно в ведьмином сне, окружала Колесо со всех сторон, сдавливала, пытаясь переломить древние, как сам мир, спицы. Мара чувствовала это – с каждым днем ощущение невыносимой боли, которая и на боль не походила, усиливалось. И сделать с этим сейчас она ничего не могла. Оставалось только идти дальше. Вместе с небом на плечи давили и мысли. Мара по-прежнему не знала, что ей делать. Тишина и пустота внутри нее никуда не девались, оберегали ее от страхов и отчаяния – но ведьма понятия не имела, как сделать так, чтоб Колесо начало новый оборот. Ни одна книга, ни одна древняя рукопись, которых в ее доме оказалось унизительно мало, не упоминала ничего о тех безумцах, что решались выйти против Королевы Зимы. О том, кто такая Королева Зимы и в чем заключается ее сила, ведьма тоже не имела ни малейшего представления. Судя по всему, она была неким воплощением, частью Бога, обретшей плоть. Ведьма знала, что люди верили в Светлого и Темную – вечно сражающихся друг с другом богов, битва между которыми не прекращалась ни на миг. Если она верно поняла Даэн, то ее богиня, Хартанэ, являлась воплощением Светлого – стало быть, Королева Зимы была одной из ипостасей Темной? Или же сама была ею? Мара тряхнула головой. Мысли роились, словно снежинки на ветру, заплетались воедино и снова рассыпались, и ведьма терялась в них. Того, что поведал ей хелед, было явно недостаточно – но где искать информацию о былых Изломах, Мара не знала. Да и времени на это у нее могло не хватить – кто знает, чего будут стоить секунды промедления. Оставалось надеяться на Бессмертного и на себя саму. Петля тропы, огибающая крутой холм, вильнула влево. Ведьма нахмурилась – ей казалось, что тракт шел прямо до самых гор, не сворачивая. Однако впереди высились лишь нехоженые склоны, да кое-где виднелись темные силуэты одиноких деревьев, укутанных снежными мантиями. Былки сухой травы тихо шелестели на ветру, перешептываясь между собой, и в этом звуке было что-то чужое. Стало быть, не туда мне дорога. В Гарварне травы пели совсем иначе. Там, как только весна приносила сладкий запах молодых цветов, ростки, пробивающиеся из-под земли, звенели силой и свежестью, волшебной энергией жизни. Сухие травы холмов же напоминали древних старцев, угрюмых и мрачных, а их голоса больше всего походили на шелест ветхих пергаментных страниц. Но только если на страницах хранились живые истории, знания, оживающие от одного лишь касания, то в шепоте былья была лишь пустая, рассыпающаяся прахом смерть. Без красок, без запахов и звуков. Без ничего. Мара покачала головой и направилась по тропе. Сонные пустые холмы остались за спиной, и ведьма чувствовала их взгляд, впивающийся куда-то меж лопаток. Взгляд, лишенный чего бы то ни было – чувства, жизни, эмоции… Все живет, дитя мое, все дышит. Все вокруг смотрит на тебя, все тебя слышит. Эту простую заповедь ей передали давным-давно древние духи Гарварны – она была совсем маленькой, когда услышала их шепот в шелесте крон. Когда впервые почувствовала взгляд, устремленный на нее отовсюду. Ощущение того, что за ней наблюдают - каждую минутку, каждую секунду – с тех пор не покидало ее ни на миг. Вот и сейчас пустые холмы безмолвно провожали ее, и в их несуществующих глазницах расплескалась бездна. Следы и колеи от колес телег замело поземкой, а потому понять, как давно по этой тропе шли, было невозможно. Вокруг царила тишина, и холмы, вздымающие плавные спины к небу, продолжали давить на одинокую путницу. Мара чувствовала себя неуютно – что-то было не так. Напряжение сковало плечи, и ведьма не ощущала уже ни тепла ткани, ни мягкого жара золотых искорок, жавшихся к ней. Дорога вновь вильнула влево, а затем – еще раз, и еще раз. Мара нахмурилась сильнее: так не могло быть. Ведь тропа в таком случае должна закручиваться… Ведьма замерла. …Кольцом. Проклятущая, что же ты ворон считаешь! Женщина наконец поняла, что ей казалось странным на этих землях. Холмы были одинаковыми. Раз за разом, когда она сворачивала на очередном витке, те же валуны встречали ее, и те же чахлые деревца подбирались прямо к изножьям. Сонное ласковое тепло искорок оберегало ее от страхов, а потому тревога появилась так поздно. Потому-то и зазевалась… Потому-то и не ощутила. Мара выругалась, резко отпуская искорки от себя, и те разлетелись мягкими одуванчиковыми зонтиками во все стороны. В кожу мгновенно вгрызся холод, но вместе с ним вернулись и ощущения мира: ведьма остро почувствовала неправильность этого места, его изломанность, будто кто-то провел влажной кистью поперек только нарисованной линии и тем самым разорвал и размыл ее. И Мара оказалась внутри. Осталось только понять, почему так произошло, и как выбраться отсюда. В самых дремучих чащах Гарварнского леса есть дивные, странные и опасные места – овраги, топи, буреломы, в которых пропадает все живое. Говорят, туда ведут все реки – потому-то матери строго-настрого наказывают своим детям: не ходите за водой, ибо назад вовек не воротитесь. Никто и не ведал, что же происходит за темной стеной деревьев, а потому легенд появилось невероятно много. Поговаривали, что в таких местах лесные ведьмы творили свое злобное чародейство, отдавались лихой нечисти и жгли колдовские костры. Еще поговаривали, что там находились логова древних чудищ – старых и ленивых, заманивающих людей к себе, чтоб не отходить далеко от своих лежбищ. Да много чего говорили… Чудища и ведьминские костры к Занавесям отношения никакого не имели. А вот сами колдуны да ведьмы – вполне могли. Занавеси возникали, когда кто-то или что-то выдергивал из уже сплетенного великого полотна хоть самую крохотную ниточку – камень, деревце, человека, да все что угодно. И чем больше была та самая ниточка, тем больше становилась Занавесь. Пространство изламывалось, и на место исчезнувшего элемента древнего узора становился уже существующий. Полотно само заполняло себя – оно, созданное рукой Бессмертного, подчинялось нерушимому закону: дыр быть не должно. А поскольку создать что-то на месте пустоты мог лишь сам Бессмертный, да и то – времени нужно было на это много, - миру оставалось латать прорехи тем, что уже было. На самом деле, Занавеси могли быть действительно опасны. Заплутавший в них путник мог часами, днями, а то и годами бродить там без шанса выбраться или как-то подать знак внешнему миру, что он жив и что ему нужна помощь. Ведьме было немного легче: спастись-то она могла. Если найти точку, из которой выдернули ниточку, и попытаться восстановить ее, то Занавесь исчезнет. Но проблема была не только в этом. Ведьма подняла голову к небу, внимательно всматриваясь в облака. Облегченно выдохнула – серые тучи тягуче-медленно ползли над головой. Это хорошо, это хорошо – значит, будет полегче. Страшнее всего было, когда в Занавеси замирало время. Чем больше объект, выдернутый из мира, тем больше вероятности, что ход времени на месте разрыва изменился – вернее, застыл. И в таком случае никто бы не гарантировал, что Мара не пробыла здесь уже несколько месяцев. И тогда все было бы напрасно… Тряхнув головой, ведьма внимательно прислушалась к собственным ощущениям, отпустив от себя все. Пустота внутри разлилась под кожей волной свежести, заполнила каждый уголок тела и души. Она обратилась в слух и ощущение, полностью растворяясь в окружающем мире – или мир растворялся в ней, Мара не знала. Только мощное чувство отбросило прочь все остальное, и давление внешнего мира отступило куда-то далеко, за пределы ее самой и этого странного, чужого места. Ведьме казалось, что она стала прозрачной, невесомой, совершенно иной. Не человек, не дух. Сама Занавесь. Тихий звон, неразличимый для человечьего слуха, разносился над пустыми холмами вместе с ветром. Мара медленно шла по тропе, силясь ощутить хоть что-то – она имела довольно смутное представление о том, как можно почувствовать отсутствие. Звон усиливался – больше всего он напоминал звук ветра в стеклянной колбе, только еще более тонкий, хрустальный. Внезапно ведьме почудилось, будто внутри нее все потянуло куда-то вниз, в одну точку где-то в глубине ее тела, которое ныне ощущалось невообразимо огромным, вобравшим в себя весь мир, всю землю и все небо. Галактики и звезды под кожей растягивались, падая в крохотный темный провал, точку пустоты без времени и расстояний, и все существо Мары стало похоже на вворачивающееся внутрь себя самого пространство. Это было мучительно больно – и до того странно, что ведьма не ощущала боли. Воздух вдалеке зарябил, заволновался, подобно тому, как в знойный летний день он волнами идет над раскаленной землей. Мара обратила взор туда, поспешив к подножию высокого холма, у которого тропа вновь изгибалась налево. Звон нарастал, голова раскалывалась от этого звука, и ведьма поняла – здесь. Именно отсюда выдернули нить. Она уже тянула руки к рябящему воздуху, когда на кончиках пальцев вдруг вспыхнула боль. Словно тысячи острых игл вонзились в плоть. Мара отдернула ладони, недоверчиво разглядывая едва заметную дымку – Занавеси так себя не вели. Это было что-то иное, что-то совершенно другое. Я буду петь тебе, моя беспокойная - слушай, но только внимательно: за соловьиным пением мой шепот едва слышен. Ведьма замерла. Образ хмельного лета, звук соловьиного, заливистого голоса, ощущение пьяной сладкой ночи – июньской, медовой. Видение было до того четким, что Мара забыла на миг, как дышать, нырнув с головой в круговерть красок и тонких силуэтов. За образом пришел голос – мелодичный, тягучий, ласковый… незнакомый. Я расскажу тебе о бескрайних полях, о далеких землях. О полынной горечи и пасленовой терпкости, о ковыле и терновнике, о васильках и тысячелистнике. Волнами дрожало пространство меж землей и небом, и Мара не знала, что происходит. Напряжение свело плечи женщины, и вкрадчивому голосу, принесшему череду солнечных образов, она не доверяла. Видения были знакомыми, казались теплыми – но все же что-то было не так. Мара видела Гарварнские просторы, пестрые полянки с яркими пятнышками цветов, луга и долины, залитые летним солнцем. Красота, бесконечная красота, дивная сказка… Расскажу о том, как в далеком краю царевна по ночам расчесывает волосы белым костяным гребнем, который сама Луна обронила к ее ногам. Расскажу о пыльной дороге - к ночи она холодит усталые босые ноги путника, который уже столько веков ищет синеокую царевну... расскажу о чем захочешь. Ледяные замки, дремучие леса, лунные блики - все заплету венком и опущу его к твоему изголовью, чтобы все во снах ты увидела. Волшебным венком. Воздух сгущался, беспрестанно двигался – Мара видела прозрачные волны, сталкивающиеся и вновь расходящиеся все быстрее, а откуда-то из глубины этих волн шел тот самый голос. Образы, образы, образы… Их хоровод кружился вокруг, и ведьма ощутила, как падает – то ли вверх, то ли вниз – и начинает видеть. Свет струился из высоких окон, переливался и преломлялся сквозь тонкие стекла, отсвечивающие бледной синевой. Своды и стрельчатые арки, словно изо льда сотворенные, стремились вверх, хрустально поблескивая в ночном сумраке. Колонны, увитые хрупкой лозой из инея, терялись где-то в темноте под потолком, и сколько ни всматривайся, а верхушек их не увидишь – лишь слабые отблески бледного сизого света. Шаги гулким эхом отдавались среди анфилад и коридоров, легкая белая ткань растекалась по полу, словно молоко. Гляди, гляди, смотри и не отводи взгляда… Она медленно оборачивается, и волосы, что белее снегов на далеких вершинах, мягко колышутся, тонкими прядями распадаясь по болезненно-худым нежным плечам. Луна целует ее профиль, ложится серебряной пылью на длинные белые ресницы, и в этом эфемерном свете она кажется нереальной, неземной. Она и есть неземная… Под серебряным пологом расплескалась синева, и весь мир утонул в ее глазах. Из глубины видения прямо на Мару глядела дивная, пугающая своей холодной красотой женщина. Ведьма отшатнулась, пытаясь прогнать наваждение – незнакомка страшила ее, словно давно забытый детский кошмар. А та лишь печально усмехнулась и вновь повернулась спиной к колдунье. Мара успела увидеть, как вдоль ее позвоночника из-под бледной кожи вырастают крохотные кристаллики льда, вспарывая острыми гранями ткань и нежную плоть, а затем видение рассыпалось снежной пылью, подхваченной ветром. Ведьму била крупная дрожь. Королева Зимы? Воздух перед ней все так же подрагивал, колыхался прозрачным платком, но Мара видела, как за слоями дымки ходит чей-то размытый силуэт. Что это? - Покажись мне, кто бы ты ни был, - сипло выкрикнула ведьма в пустоту. Несколько долгих секунд ответом ей была лишь тишина, а затем раздался мелодичный, словно хрустальный колокольчик, смех. Как же я покажусь тебе, коли нет меня? Да и разве не чуешь? – я друг тебе, не трону, не обижу… Покажу тебе все, что захочешь – нанижу на нитку тонкую сказки росным бисером… Хочешь? Мара не проронила ни слова, все так же напряженно вглядываясь в дымку. Где-то за пределами этого странного места выл ветер – здесь же все звуки казались приглушенными, далекими. Только звон и чудесный голос нарушали глухую тишину. Видать, не по нраву тебе зимние сказки, незнакомка. Что же, пусть будет так – я покажу тебе те, по которым сердце твое тоскует. Мара не успела оглянуться, как ее затянуло в новый водоворот видений – затянуло с головой, не давая возможности выбраться, не давая ни единого шанса… Танец на грани бегущей воды, и костры до неба, и зеленые холмы в полевых цветах, и хлещущая по коленям трава, и бубенцы, и песни в темноте. И далекие весенние звезды, и мягкий звук струны - и бег далеко, вместе с ветром… Образ пах поздней весной, фиалковыми вечерами и дымом от высоких костров, которые жгли селяне на Огнецветов День. Мара видела длинные ленты в косах молодых девчушек, перепрыгивающих через звенящие студеные ручьи, видела искры, снопами выстреливающие в небо, слышала, как шелестит листва… Сердце ведьмы сладко заныло, и женщина не смогла не восхититься тому, как чудесно и искусно был создан образ. Неужто дух? Только они могут так баять на языке видений. Но все духи давным-давно спят в Доме Бессмертного… Она дикая? А между тем силуэт мягко колыхнулся, и голос вновь вплелся в хрустальный звон. Вижу, что и этот сказ далек от тебя – хоть и греет твое сердце… Есть еще – слушай, слушай меня! Влажная, росистая темнота зеленого леса. Воды в звездном колодце не найти - но здесь в густой траве драгоценными камнями блестит роса. Солнце сюда не проникнет, нет. Мох здесь мягок, словно постель, зелень темная, и в ней - тысячи оттенков. За стеной деревьев тьма гуще, но за стену и не хочется идти, правда же? Родной простор Гарварны раскинулся перед глазами, и Мара ощутила, как дух буквально взвыл внутри нее, и его несуществующие когти нещадно раздирают ее изнутри. Заскрежетав зубами, женщина схватила непокорную волчицу в своем сердце и легонько придушила ее, заставляя ту успокоиться и затихнуть. Дух – если бы только его можно было увидеть – ощерился, но повиновался ведьме: все же власть ее сознания над бессмертной сущностью была сильна. Пока еще. Синева воды, чернильная синь. Она затягивает, и здешние синие туманы пахнут болотными фиалками и васильками. Ветви ив - словно сети, сети, тонкие сети. Кто-то касается длинных прутиков, кто-то смотрит сквозь листву, и в этих чужих глазах разливается синева. Я подхожу к кромке синей воды, и на песке остаются следы моих босых ног. Ткань липнет к телу, синева становится все глубже - и это так странно-страшно. Мое тело покачивается на темной глади пруда, волосы словно становятся водой, я сама - как темная синяя вода. Так и было на самом деле. Неведомое существо рассказывало ведьме ее же ощущения, ее мысли, показывало дальние уголки восточных болот, заставляя ее вновь и вновь переживать моменты из прошлого, по которым ныне она так скучала. Болезненная горечь отозвалась запахом полынного ветра, запутавшегося в волосах. Лес путает все тропы паутиной. Вот мои болота с синими искрами огней, вот мое темное озеро, окруженное ивами, в ветвях которых шепчут духи и перышки, вот мой колодец бога, спрятанный за густыми зарослями, в темных пещерах, сокрытых от людских глаз. Мара вскинула руки щитом, инстинктивно, будто сам Бессмертный дернул ее – и в тот же миг ощутила, как сквозь нее проходит поток, мощный и яркий. Он легко смел бы ее, не прикройся она от этого порыва охранным знаком. Ведьма опустила руки, и пронзительный взгляд, видимый как никогда четко, впился в нее прямо из-за воздушной завесы. Ты сильная, не запутать тебя моими сказками… Поговори со мной, странница. Что снится дорогам под босыми ногами скитальцев, чаровница? Прорастает ли грусть тропы, по которой ты идешь, сквозь твое сердце? Что снится черным водам, когда туман накрывает их одеялом, когда весь мир уходит-падает-исчезает в ночь? Что снится тебе самой? - Мои сны оставь мне, - сухо ответила Мара. - И негоже мне говорить, не зная, с кем я говорю. Кто ты? Ведьмин слух различил хрустальный перезвон-смешок. Сердце мое, паутинное, беспокойное, Полынью поросшее, изумрудное, травяное, Северное, брусничное да хвойное, Эхом поющее, шумящее прибоем, Сумрачное мое. Огонек в тумане, Птица бескрылая в колыбели твоих ладоней. Сердце мое, песнь вэане и хохот шамана, Шепот русалочий в роще на дальнем склоне. Мара слушала, и по позвоночнику бежала дрожь. Вязь образов плелась так искусно, что сомнений у ведьмы уже и вовсе не осталось. - Анвэ-лин`этнэ. Ответом ей был перезвон стеклянных колокольцев. В деревеньках по всему Бар-эс-Тилладу ходили дивные истории о женщине, сотканной из тумана, что приходила по ночам к младенцам и баюкала их в колыбели, рассказывая им чудесные сказки. Селяне прозвали ее Туманной Сказительницей да поставили в свиту Светлого – мол, помощница она ему верная, добрая. Сны золотые деткам прядет из лунной кудели, отгоняет воронье ночных кошмаров от изголовий, поет колыбельные… На самом деле, от правды они не так уж далеко ушли. Анвэ-лин`этнэ действительно больше всего походили на туман, сгущенный воздух – только живой, умеющий говорить и петь, насылать восхитительные видения. Эти существа возникали, когда где-то появлялась очередная, пусть даже самая крохотная, Занавесь. Существо не было ни духом, ни человеком, и поддерживало свое существование благодаря Занавеси. Оно могло покидать ее пределы, могло быть привязано к ней, не подчинялось ни Бессмертному, ни Бездне, и не было существа загадочнее, чем этот сгусток тумана, способный мыслить. Верно, чаровница, ты угадала. Теперь-то поговоришь со мной? - Если только по делу, - Мара склонила голову, давая понять: она уважает существо, но играть с ним ей некогда. - Помоги мне. И какая же помощь нужна тебе, чаровница? Мара могла бы поклясться, что существо склонило голову набок. А еще ведьме казалось, что смотрит она прямо в глаза анвэ-лин`этнэ. - Помоги мне восстановить полотно. Давно оно здесь? Силуэт в колеблющемся воздухе плавно двинулся куда-то в сторону, и звон отозвался во всем теле Мары – словно каждая клеточка стала полой, и ныне в ней пел звук. Недавно. Совсем недавно. Холмы рассказывали мне, что раньше здесь стояла деревенька. Люди по весне собирали цветы, взращивали зерно, жили мирно. Да только одна средь них была чаровницей – совсем как ты, шепчут мне сейчас холмы. Не любили ее местные – уж больно странная была, чужая, страшные речи рассказывала, хохотала как безумная… Она-то и сотворила Занавесь, стерла деревню свою с лица земли. Стерла, уходя, а куда ушла – холмы не ведают. А что до помощи – прости, чаровница, да не в моих силах это. И не в твоих. Полотно уже стало иным, и ты не сможешь повернуть все вспять. Путь теперь – только дальше, вперед. В моих силах лишь вывести тебя отсюда. - Что же, - поразмыслив, медленно кивнула Мара. - Коли так – веди, раз иного пути нет. Мне не нужно вести тебя, чаровница. Воздух задрожал сильнее, будто кто-то хлопнул по нему ладонью, как по воде, и разошелся в стороны. В чистом проеме расстилался такой же пейзаж – только тропа шла прямо меж холмов, не сворачивая, а далеко впереди виднелись темные изломы гор с заснеженными вершинами, рвущими тяжелые облака. - Спасибо тебе, хозяйка Занавеси, - Мара шагнула было к проему, но что-то остановило ее. Обернувшись к молчаливым холмам, одинаково-угрюмым, ведьма тихо спросила. - Только ответь мне: ты всех путников выводишь, или лишь мне помогла? А никого и не было кроме тебя, чаровница. Уже давно здешние тропы не пели путникам. А ты их порадовала, согрела. Они истосковались по птицам, по сказкам, живущим в чужих сердцах… А ты – унесешь ли ты в своем сердце эти холмы? - Унесу, - молвила колдунья, опуская голову. Казалось, теперь с Ночи Сна ее сердце продолжало по капле заполняться видениями, образами, днями и событиями. Будто за черту она унесет с собой это все… Прогнав прочь тоску, начавшую было волной подниматься в груди, Мара вышла из Занавеси, оставляя за спиной молчаливые склоны, где все так же мертвенно-тихо перешептывались былки травы. И провожали ее взгляды, наполненные пустотой и безмолвием. Пустые холмы продолжали смотреть ей вслед, впечатывая еще глубже в память старую-старую заповедь. Все на тебя смотрит, да все тебя слышит.