Дикая охота. Полотно дорог.

Колючие зимние звезды тускло освещали устеленную снегом долину. Хищный клык луны вспарывал небо, мучительно медленно поднимаясь все выше и роняя на землю бледные лучи. Снег, трусивший вот уже второй день, утих, и Даэн и Меред наконец-то не пришлось мудрить с навесом, под которым можно было бы благополучно развести огонь. Скудного количества хвороста и поленьев вполне хватало на то, чтоб поддерживать небольшой костерок, и Даэн с удивлением осознала, что сейчас ей хорошо. Вытянув ноги к огню, женщина глядела на пляску пламени на угольях и впускала в себя тишину, ощущение которой за последние недели стало совсем далеким – а сейчас расцвело с новой силой. Рядом, прикрыв глаза, сидела Меред. Птица курила трубку из темного дерева, и в свете костра Даэн различила неведомые узоры, аккуратно вырезанные вдоль изящного тонкого чубука и по ободу чашечки. Горьковатый запах табака перемешивался с запахом дыма и смолы, хвои и снега – и было в этом что-то тихое, славное. Даже светлое. Меред, откинув голову назад, медленно выдохнула дым. Даэн скосила глаза, рассматривая Птицу. Та была спокойна, умиротворена, словно они не в снегу сидели, усталые и замерзшие, а где-то в Птичьем Городке, у теплого очага. - Я думала, ты забросила это дело, - заметила Даэн. Меред хмыкнула. - Бросишь тут, - помолчав немного, Меред вновь затянулась. Витки дыма сорвались с ее губ, и женщина проводила их взглядом, чуть щуря светлые глаза. В глубине ее зрачков отражались отблески пламени, а черты лица казались грубее и резче. Впрочем, Птицу это вовсе не портило. - Да и нравится мне иногда. Я редко курю. Даэн кивнула, и тема сама собой сошла на нет. Тишина почему-то была приятной, обволакивающей. На одеялах, завернувшись в два плаща, растянулась Атеа. Вот уж кто точно не у подножий Караласских гор сидел, а где-то в тепле да уюте. Лебедь лежала на животе, лицом к костру, подперев щеку рукой, и глаза ее походили на два золотых уголька. - Но трубки я давно у тебя в руках не видела, дорогая, - мурлыкнула Атеа, не сводящая взгляда с огня. - Не до того было, знаешь ли, - в тон ей ответила Меред. - Я немножко умирала. Сложно курить и умирать одновременно. Даэн усмехнулась, а Атеа фыркнула, чуть жмурясь, словно большая кошка. - Да уж, действительно, - Даэн поворошила длинным прутом уголья, подбрасывая в костер еще одно полено и ломаный хворост вперемешку с сухими иголками и корой. - Ты сама вырезала узоры? – поймав вопросительный взгляд Меред, женщина кивком головы указала на трубку в ее руке. - Сама, - на губах Птицы мелькнула отстраненная улыбка. - В детстве я любила работать с деревом – отец мой был плотником, вот и меня учил по мелочи. В Гильдии иногда баловалась еще, игрушки для Птенцов вырезала. А когда выросла и закурила, решила как-то облагородить и вот это, - она щелкнула ногтем по чашечке и снова затянулась. - Ты жила где-то у леса? – Даэн с любопытством взглянула на Меред. Они практически ничего не знали друг о друге – Птицы редко рассказывали о своей былой жизни, если с самого детства не росли в Гильдии вместе, а такие, как Меред – и подавно. Но, видимо, в этот раз ей и самой хотелось говорить. - Не совсем. Мы жили в городе у моря, Паррене, - женщина подтянула колени к груди и обхватила их руками. Рыжие отсветы пламени плясали на ее широких скулах. - Это на юго-западе от Караласских гор… Я никогда еще не видела места краше. Паррен стоит на холме, спускается по склону к самому берегу – а с другой стороны его окружают степи. Сухие, колючие, - она усмехнулась. - Там всегда пахло полынью. - Так ты – дочь Андара? – улыбнулась Даэн. Об Андарских степях знал весь Бар-эс-Тиллад – как и о том, что женщины степей управлялись с оружием не хуже мужчин, а то и лучше. - Можно и так сказать, - неловко дернула плечом Меред. Было видно, что ей непривычно рассказывать о себе – да и вообще говорить. Она вдруг замолкла, а когда заговорила вновь, Даэн показалось, что голос ее на один миг дрогнул. - Я не помню города. Не помню улиц и людей, не помню имен. Даже дома нашего не помню. Зато помню море. И степь за спиной. Однажды была гроза, летом, кажется… Дело к вечеру шло. Я тогда вышла из дому – отец задерживался у градоправителя, обсуждал с ним какие-то работы. Женщины в городе суетились, собирали простыни с веревок, белье, чтоб не намокло во время дождя – а я бежала вниз, к причалам, и мне было так хорошо тогда… Так радостно. Я и не знаю, почему. Даэн слушала, прикрыв глаза, и почему-то не сомневалась, что сейчас Меред улыбается. - Гроза шла с запада, с моря. Я стояла на пригорке, а чуть поодаль рыбаки быстро сматывали сети и собирали снасти. И небо за спиной было рыжим, с золотыми кромками облаков, и ветер так бесновался! И пахло… тогда пахло полынью, солью и горячей землей степей. Сухой травой. Пылью. И влагой. А впереди все темное, небо тяжелое и почти черные воды, и на берег волны накатывают, и я вижу, как молнии над морем вспыхивают. Птица умолкла. Даэн все еще видела ее – маленькую девочку, почему-то в белом легком платьице, подол которого полоскал ветер. Девочка стояла и глядела в лицо шторма – и смеялась. - А что еще помнишь? – спросила она, не настаивая на ответе. Но Меред задумалась. - Еще? Да ничего. Все как-то обрывками, словно из другой жизни. Помню, как отец учил дерево резать. Лесов близ нас не было – зато были рощицы. Да и купцы иногда завозили дерево. Я с тех пор и балуюсь иногда, - пальцем Меред прошлась вдоль витиеватых узоров на чубуке. - Как ты оказалась так далеко от Паррена? – Даэн покачала головой. - Да еще и в холоде таком… Келерия же почти круглый год снегом занесена. Ни морей, ни степей. Меред пожала плечами. - Так вышло. Отец мой слег с лихорадкой, промучился недолго – и ушел к богам. Кроме него у меня никого и не было – мать умерла сразу же, дав мне жизнь. Градоправитель после смерти отца выкинул меня из дома, а быть нищенкой мне не слишком хотелось. Я ушла из Паррена вместе с труппой бродячих артистов. Даэн изумленно уставилась на Меред. Та, поймав взгляд Коршуна, усмехнулась. - Да. Мне тогда лет тринадцать было. Полгода мы скитались вместе. Ночевали в харчевнях, на дорогах, под звездами, бродили по чужим городам и селам, собирали скудные гроши. Я была самой маленькой – и скоморохи любили меня. Самое лакомое всегда доставалось мне, на самом теплом месте спала я. - Расскажи ей, что ты делала, – Атеа чуть склонила голову набок, и золотистая кудель упала на высокий лоб. - Пела, - уголки губ женщины вновь приподнялись вверх. - Говорили даже, что неплохо. Во всяком случае, монеток нам кидали достаточно, - она вновь перевела взгляд на огонь. - А потом я сбежала. Поняла, что не хочется мне скоморошьей судьбы. Это случилось осенью. Шла, куда глаза глядят, изголодалась совсем… Я помню, что брела по дороге, вся чумазая, голодная, в драной одежке – и меня окликнули. Я обернулась, увидела всадницу - а потом что-то случилось, и я упала. А когда очнулась, была уже в Гильдии. Мне рассказали, что какая-то Птица, возвращающаяся в Келерию, подобрала меня. Так я и осталась здесь. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь тихим потрескиванием костра. Искры, выстреливающие в небо, таяли в густой темноте, и рыжие сполохи на лице Меред напоминали скоморошью маску. - Меред, спой нам, - мягко попросила Атеа, глядя на Птицу. Та явно смутилась – Даэн заметила, как женщина начала натягивать сильнее рукава на ладони. - Я уже и позабыла все песни. Да и голос, наверное, давно потеряла. - Пожалуйста, - золотая смола в глазах Атеа отражала дрожащие язычки пламени, а зрачки ее были темнее неба над головой. Меред вздохнула. Сначала она молчала, долго-долго глядя на пляску огня. Даэн уже было подумала, что Птица не собирается поддаваться уговорам, но та вдруг вдохнула поглубже и прикрыла глаза. Голос у Меред оказался густым, мелодичным и глубоким. Если Атеа звенела, словно весенний ручеек, Меред пела осенними ветрами и холодным небом, задумчивым морем и пожухлыми травами – печально и красиво. Даэн опустила ресницы, позволяя себе окунуться в волны звука, слушая и растворяясь. Цветом огня и пепла склоны выкрасит осень, Птичьим пером и песней небо поймает в сети. Наши ветра уносят запах степных колосьев, Наши ветра рвут снасти и разбивают клети. Гребни морских драконов режут стальные волны - Взгляд их впивался в берег до твоего рожденья, - Это не лодки, мальчик. Это не ветер сонный – Это их песнь над морем, отзвук хрустальных звеньев, Шепот ковыльих перьев, шелест листвы опавшей… Осень идет к причалу, чтобы уйти по морю. Кажется, ее сердце было когда-то нашим, Только теперь об этом даже и мне не вспомнить. Сердце ее умеет только болеть и биться, Да расцветать в предзимье золотом и латунью. Сердце ее – степная, сереброглазая птица. Меж ее темных крыльев ветры тянули струны. Пело оно когда-то тонкою белой свирелью О золотых драконах в горьких морских пучинах. Это не больно, мальчик – сердце твое с капелью Снова к тебе возвратится. Только весна в долину Спустится с темных склонов, вереск неся в подоле - Будет пылать, как прежде, искра в груди твоей. Только морские драконы и беспокойное море Знают – вернется осень, и сердце вернется к ней. Последний звук растворился в ночной тиши, растаял, словно утренний туман. Даэн неподвижно сидела, глядя на Меред – казалось, будто та смотрит сквозь время и пространство, сквозь бесконечные расстояния и сети дорог. И наверняка видит то, о чем пела. Костер все так же потрескивал, заливая снег вокруг золотистым уютным сиянием, и сердце отчего-то тянуло сладостной, совершенно осенней тоской. - Такой песни ты не пела еще на моей памяти, - наконец молвила Атеа после затяжного молчания. - Это песня твоих земель? - Можно и так сказать, - Меред как-то смутилась и вся словно сжалась, будто говорила о чем-то личном. - Я написала ее. - Ты?! – изумилась Лебедь, недоверчиво глядя на нее. - Нет, серьезно?! Зыркнув на нее из-под челки, Меред пробурчала: - Да. И нечего так на меня смотреть. Я понимаю, что не похожа на певуний из твоих покоев, но верить глазам не следует – не ты ли мне так говорила? Даэн взглянула на Лебедя. - Певуньи из покоев? Неужто ты у нас все-таки королевская пташка? Атеа насмешливо фыркнула, а затем вздохнула и села на одеялах, скрестив ноги у огня. - А хоть бы и так, госпожа Коршун. Возможно, я – эльфийская госпожа, и тебе следовало бы целовать мои запястья, стоя передо мной на коленях? Сама того не зная, девчонка ударила больно. Перед глазами мгновенно возникла тесная полутемная комнатушка, тени на стенах - и белая-белая рука с тремя родинками на запястье. И когда упомнила? К запаху костра и зимы примешался тонкий аромат кожи ведьмы, и Даэн бестолково тряхнула головой, сгоняя видение. - Возможно, это стоило бы сделать тебе? – парировала она, не подавая виду, что колкость Лебедя проникла куда глубже, чем того хотелось самой Атеа. - Да ладно, Атеа, - Меред спрятала трубку, улыбаясь уголком рта. - Расскажи ей. Зимняя ночь длинна. - А что рассказывать-то? – Лебедь поморщилась, словно от зубной боли. - Единственная дочь знатной семьи, эльфийка в каком-то там поколении – так мне говорила мать, отправляя меня в столицу Тиннереда. Ты должна получить образование, найти богатого мужа и приблизиться к королевскому двору, Атеа. За твое обучение мы с отцом заплатили столько золота, что хватило бы на покупку целой самоцветной копальни, Атеа. Не опозорь нас, Атеа… Вот такая бесова забота, – тонкие золотистые брови девушки сошлись к переносице – она хмурилась, и вся спесь снова сошла с нее, словно шелуха. - В десять лет меня отправили ко двору, где я должна была исполнить свой долг на радость матери и отцу. Мы жили в громадных комнатах, с мраморными полами и эльфийскими светильниками, цветными витражами и шелковыми шторами. Каждую неделю к нам присылали менестрелей, поэтов, артистов, прочую шушеру, - она вновь фыркнула, тряхнув копной кудрей. - А разодетые дамы каждый день рассказывали, как нужно вести себя в обществе знати. Поначалу мне даже нравилось… Женщина, приглядывающая за нами, звала меня куколкой, солнечной девочкой, души во мне не чаяла. И, конечно, я ей верила. А потом, однажды летом, она упросила государя отпустить меня и нескольких девочек с ней в горы – подышать воздухом, насладиться высоким небом и горными пейзажами. По итогу, нас привезли в Гильдию, да там и оставили – мол, слишком много развелось девиц, увивающихся вокруг государя, и все они скоро начнут стрелять глазками и томно вздыхать, грезя о троне. И государева женушка приказала самых красивых выкинуть. Вот и вся сказка, Даэн, - она усмехнулась, подняв глаза на Коршуна. - Понравилось? Танцующая лишь покачала головой. Неудивительно, что в ней столько змеиного яда. - Ну а ты, Даэн из Фаулира? – Атеа наклонилась, исподлобья глядя на Даэн и по-прежнему усмехаясь. В чертах ее лица теперь было что-то бесовское, зловещее и притягивающее одновременно. - Что поведаешь нам ты? Кто ты – королевна, дочь рыбака, сирота? Хороший вопрос. Я сама часто думаю, кто же я. - Считай, что ты сама себе ответила, - чуть растягивая слова, задумчиво молвила Даэн. - Я – Даэн из Фаулира. Мой отец – тавранин, всю жизнь готовил меня к тому, что однажды я стану Танцующей. Мне было девять, когда он отправил меня в Гильдию. Вот и все. - Старшие Птицы говорили, что ты пришла в год Белой Смерти, - Меред осторожно взглянула на нее, ожидая чего угодно. Даэн лишь повела плечом. - Да. Белая Смерть увела за собой мою мать и братьев. Отец, наверное, решил дать шанс моей мечте… Так я и оказалась здесь. - Да уж, госпожа Коршун, рассказчик из тебя так себе, честно говоря, - хмыкнула Атеа, скрещивая руки на груди. - Ей-богу, говоришь так, словно в твоей жизни ничего интересного и не происходило. Ты ведь живешь полвека! - Это были крайне нудные полвека, - Даэн снова поворошила алые угли, и те полыхнули плавленым золотом по самому краешку. Женщина поднялась, разминая затекшие ноги. - Я и не помню особо ничего, Атеа. Вся моя жизнь – это Келерия. Разве что… - она замерла, припоминая свое солнечное, изумрудное детство. Губы сами собой растянулись в теплой улыбке. - Что? – Лебедь внимательно глядела на нее, навострив уши. Совсем как кошка, мелькнуло в голове Даэн. Танцующая нагнулась, подбирая поленце. - Фаулир находится близ Гарварнских лесов, на юге. И все местные знали байки о духах, обитающих в чащах. Порой, летним вечером, мы все выходили на площадь у колодца, прямо на землю садились, а кто-нибудь из взрослых, если в охотку было, начинал рассказывать такие сказки, что впору записывать. - Расскажешь? – Меред поднялась вслед за ней, прошлась мимо костра и опустилась рядом с Атеа, забирая у той свой плащ. Златовласая Птица тут же недовольно зыркнула на нее, и Меред с тяжелым вздохом вытянула ноги, позволяя девушке улечься к себе на колени. Забавные такие. - Отчего же не рассказать, - Уж лучше это баять. - О чем же хотите услышать? Меред машинально запустила пальцы в пушистые волосы Атеа и принялась перебирать их. Золотые отсветы путались в локонах девушки, рассыпаясь на сотни огненных зайчиков. Атеа тихо заурчала, подставляя затылок под ладонь, и чуть прищурилась. - А о чем хочешь, о том и расскажи. Мы не знаем сказок твоих земель. Казалось, и звезды опустили очи и теперь смотрят на Даэн, ожидая сказки. Весь мир, замерший в беспокойном страшном сне, затих – недаром говорят, что байки успокоят всякий сон, и кошмары прогонят. Птица задумалась на несколько минут, вспоминая дивные истории, которые ей рассказывала мать – да и не только она. Каждый ребенок в Фаулире знал десяток историй о Чудь-звере, о болотной нечисти Эльбэане, о хитрых бесях, путающих тропки в лесной чаще. И сейчас все эти сказки цветным бисером рассыпались перед Даэн, и она все никак не могла выбрать самую яркую и красивую бусинку. Но слово вскоре пришло само. - Слушайте, детки, байку о чаровнице, - Атеа вновь фыркнула, заслышав обращение Даэн. - Давным-давно в дремучем лесу жил лесной дух. Был он собою страшен – глаза, что плошки, во тьме светились ярче, чем луна в небесах горит! Зубы острые, когти – что клинки! Да беда не в том была. Обличье он мог принимать какое сам захочет; раз – и обернулся птицей огненной, два – и скачет уже в чаще белым оленем! Так и заманивал он в трясины детей. Обернется диковинкой какой, заведет за собою ребенка – и все, не вернется домой детка. Матери убивались, горько плакали, детей за порог не пускали – да только все равно пропадали деревенские ребятишки один за одним. Всем-то интересно, что же там прячется в лесу. А в деревеньке близ леса в маленькой избушке жила ведьма, которая растила дочь. Сторонились маленькую девочку дети – да вот не утерпели; пришли к ней на крылечко да как загалдели: «Выйди, выйди, ведьмина дочь!». Девочка и вышла – глядит на них глазенками темными, сама – словно звереныш маленький. Дети и говорят ей: «А не боязно ли тебе, славненькая, в лес ходить?». Она им отвечает: «Не страшно – лес меня знает». Покачала тут головой одна девочка, руки в бока уперла, и молвит: «А не верю я тебе. Все говорят, что не боязно – да духа лесного боятся». Покачала головой маленькая ведьма: «Меня дух лесной не тронет». «А докажешь?», спрашивают дети. «Нечего мне вам доказывать – все равно чужая я вам», ответила девочка. Тогда самый старший из ребят сказал: «Ну, если ты в лес пойдешь, духа увидишь да попросишь его не красть больше детей, да нам потом расскажешь, какой он – тогда примем тебя, будем с тобой играть, никто тебя и не тронет, злого слова не скажет». Подумала чаровница, подумала – да согласилась. - Маленькая наивная дура, - пробормотала Атеа. Меред укоризненно глянула на нее, но гладить макушку Птицы не прекратила. - Вошла она в лес родной – а травы так и льнут к ее ногам, каждая веточка к ней тянется, каждый цветочек норовит ее коснуться. Шла она вдоль ручейков и оврагов, вдоль речек, пока не пришла к болотам. Вокруг – туманы, лишь мхи зеленым ковром под ногами, да ягодки клюквы алеют далеко. И вода стоит. Стала маленькая чаровница на кочку да ждет. И вот расступился туман, и вышел к ней дух лесной – какой есть. Глаза – что две луны, космы зеленые до самой земли спадают, за спиною – крылья, словно у громадной летучей мыши. Девочка и говорит ему: «Дух лесной, я пришла к тебе просить: не кради детей, не заводи их в трясину – много горя ты принес. Прошу тебя, смилуйся!». А дух ей и отвечает: «Коли просишь – смилуюсь. Только житья тебе больше не будет в деревне – возненавидят тебя, погонят прочь. Оставайся со мной». «Не могу я», отвечала девочка. «Должно мне к матери вернуться да к жителям деревни, сказать, что теперь в лес без страха можно ходить». «Ну, беги, коли должно», отвечал ей дух. Поблагодарила чаровница духа лесного да побежала домой. Пришла – а дети уже поджидают ее у самой кромки леса. Кинулась к ним маленькая ведьма и рассказала все. Дети обрадовались, в ладоши захлопали – а самый старший и говорит: «Коль договорилась ты с духом – значит, и сама бесовской породы! Ворожишь там в своей избушке, по лесу без страха гуляешь, нечисть лесную в лицо знаешь… Уходи прочь из деревни, да не возвращайся – а не то камнями забьем тебя!». Заулюлюкали дети, кто-то ведьму маленькую за косу сильно дернул. Испугалась она тогда – уж больно злые глаза на нее глядели – да побежала назад, в чащу. Видать, не солгал дух. - Несусветная идиотка, - констатировала Атеа. - Прибежала девочка к болотам, ноги в кровь сбила. Да сквозь слезы как закричит: «Пришла я к тебе, дух лесной! Прав ты был – не будет мне больше житья на моей земле. Разреши мне остаться с тобой!». Вновь вышел к ней дух лесной, взял ее за руку да повел сквозь туман. А во мхе, где капли крови ее упали, выросли ягоды болотные. С тех пор никто и не знает, что стало с маленькой ведьмой – только говорят некоторые путники, что если к ночи забрести на болото, можно увидеть прекрасную молодую девушку верхом на громадном звере с лунными глазами да косматой шерстью. Оберегают они свои владения, следят пристально, чтоб никто не забрался в сердце болот. Воцарилось молчание. Меред сидела, задумчиво глядя в костер, и в глазах ее отражалась пляска огня – и что-то иное, светлое и нежное. Словно первый весенний росток. Атеа вздохнула. - Странная сказка – и не поймешь, о чем. Но хорошая. - Да. Хорошая, наверное, - согласилась Даэн. Это была самая первая байка, которую она услышала от матери. Казалось, что история давным-давно забылась – но нет. На губах приятной терпкостью остался привкус слов – словно туман, пахнущий влажной травой и той самой болотной ягодой. - Ладно. Поздно уже. Давайте спать – до гор всего-то день пути, там уже нам не до сна будет. Атеа свернулась теплым клубком у Меред под боком и тихо что-то промурлыкала. Птица лениво взъерошила золотистые прядки волос подруги, а затем взглянула на Даэн. - Спасибо тебе за сказку, Танцующая. Даже ночь светлее стала, - она мягко улыбнулась, а затем прилегла рядом с Атеа, укрывая ее и чуть приобнимая, чтобы той было теплее. Даэн еще некоторое время глядела на них, а затем подняла лицо к небу. Ветер колко расцеловал подставленные щеки, донес до нее запах гор и снега. Наверное, к утру опять припустит, склоны еще сильнее заметет… Мерный треск огня убаюкивал, тепло, шедшее от костра, тянулось к телу, и Даэн впервые чувствовала такой долгожданный покой. Старая сказка, рассказанная на ночь, все никак не желала идти из головы, и Даэн казалось, будто из темноты на нее глядят лунные глаза, а чуть выше, над ними, виднеется тонкий женский силуэт. Вон те блики-огоньки вполне могли бы сойти за очи лесного духа. Блики?.. Даэн насторожилась, напряженно глядя в темноту. Здесь не должно быть ничего, что могло бы дать такой отсвет – вокруг расстилались пустые предгорья, да и только. Рука сама собой потянулась к клинку на поясе, когда блики вдруг мигнули и растаяли во тьме. Мир безмолвствовал. Ничто не говорило о том, что кто-то был здесь и следил за ними – и только донес до нее звук тихого женского смеха. Но кто знает, правда ли это?