Дикая охота. Полотно дорог.

- За высоким небом, опустившимся на склоны холмов, за острыми вершинами древних гор, за еловыми черными скелетами, чьи сухие ветви скребут костьми седые животы облаков… Мара ощутила подкатывающую к горлу тошноту. Это скоро кончится. Только Бессмертный знал, сколько невыносимо долгих минут – или уже часов - она провела в каменной обители старухи Мэгавар, и только Бессмертный знал, что все это время женщина молилась: пускай эта пытка прекратится. Пускай тени наконец отступят в дальние углы и темные норы, откуда выползли по зову эльфийской ведьмы, и сгинут там. Пускай видения нечеловеческой силы больше не коснутся ее разума, который, казалось, уже воспалился от количества образов и их свирепой мощи. А Слепая Мэг все продолжала звать к себе темные жгуты энергий, которые льнули к ее сухим ладоням. Знающая все время перебирала пальцами невидимую нить, словно пряха, и колесом ее прялки было звездное колесо, медленно плывущее где-то в необъятной черной пустоте мира. Из темноты на нее смотрело что-то жуткое. Безобразное, с белыми глазами-плошками, где расстилалась зимняя стужа. Мара знала – существо затаилось далеко-далеко отсюда, за тысячи верст, но его взгляд, наполненный ненавистью и голодом, прожигал ее насквозь, заставляя сильнее вжиматься в каменную лавку. Темное создание, чьего облика ведьма так и не смогла рассмотреть, лежало у каменного трона, обросшего кристаллами векового льда – и время тоже застыло в жестком пространстве, не имеющем плавной мягкости жизни, нежного перехода тонких линий и хотя бы одной искорки солнечного тепла. - …За поседевшими бесплодными полями, за пустынными заброшенными городами, за дорогой, вдоль которой черной рекой тянутся остовы мертвых деревьев… Кто-то сидел на троне, кто-то, на кого Мара даже глаз поднять не могла. Ведьма видела лишь тонкий женский силуэт, то появляющийся, то снова исчезающий. Тени лениво тянулись к ней, разглядывали ее, позволяя Слепой Мэг проникнуть в самые далекие уголки мира – а Мара знала: если она начнет вглядываться, то уже никогда не вернется из плена образов и видений. Женщина поймает ее разум, захватит контроль над ним, и тогда уже ни один смертный не сможет помочь ей. Разве что Бессмертный – да у того итак забот достаточно. Какое уж ему дело до глупой ведьмы, которая сама-то справиться не смогла? Маре было больно и плохо. Голова нещадно гудела, словно кто-то надел на нее котел да теперь что есть силы колотит по нему ухватом. Колени дрожали, на лбу выступила испарина. Стареешь, ведьма. Или не доросла еще. Слепые глаза Мэгавар впились цепким взглядом в Мару, и скрыться от острых игл ее зрачков было невозможно – Знающая запретила лесной ведьме выставлять даже самую простую защиту. Мир не рассыпался на крохотные цветные камешки, чтоб в следующий миг обернуться сплошным безумием красок и световых пятен – его медленно и тягуче поглощала мгла первых энергий. - …Есть древняя твердыня, вся в копоти и пепле, с промерзшими до самых подземелий пустынными залами, где гуляет ветер и души, которым никогда покоя не будет… Они ждут ее повеления, само время ждет ее повеления, как покорный зверь. Вот она поводит рукой – смотри, девочка! – и они падают к ее ногам, искалеченные, напуганные. А она улыбается, она знает – нет той силы, которая сможет ее навеки изгнать. И однажды она сломит Колесо. Нить в костлявых пальцах тянулась к Маре, протягивалась от виска до виска внутри болезненно раскалывающегося черепа и дрожала натянутой струной. Больше всего женщине сейчас хотелось упасть в теплое забытье без цвета и звука и мягко покачиваться на волнах бесконечного покоя сна. Но засыпать нельзя было. Ни в коем случае нельзя было засыпать. - Она чует тебя, она чует, что ты идешь, чтоб помешать ей. Не боится – пока наблюдает, смотрит сквозь сон, ничего не может сделать – не время еще, не время! У ее ложа, больше похожего на саркофаг изо льда – другая, темная, мертвая давным-давно, обрученная со смертью и смерти обещанная. И смерть смотрит из ее глазниц. Больно-больно-больно. Так больно, что руки немеют. Сосуды и вены, казалось, сейчас разорвутся – Мара видела их синюю вязь на собственном запястье. Сейчас они выпирали, будто неведомая сила вытягивала их из нее целиком. Невероятное напряжение сводило с ума, и ведьма молилась Бессмертному, думая о теплых его руках и благостной его пустоте. Помогало, да только не слишком – белые глаза Мэгавар и густая пелена, сквозь которую краски едва проступали, были гораздо ближе, чем нежность тишины. - Она похищает наших дочерей, чтоб они, навсегда измененные и покорные, шли против тебя. Чтоб убили тебя – раньше, чем ты доберешься до чертогов той-что-все-еще спит, - старуха шумно втянула носом воздух, и скулы ее заострились, чуть ли не просвечиваясь сквозь пергаментную кожу, - Их все больше, они – как плавленое железо, собираются в одну огромную раскаленную каплю по маленькой капельке. И вся эта капля хочет тебя поглотить, песчинку, лепесток василька. Ты любишь васильки, сестрица? Знающая старалась отвлечь ее, как могла. Когда становилось совсем невмоготу, Мэгавар, словно чувствуя ведьмин предел, задавала простой, ничего не значащий вопрос, или сама говорила что-то. В этот момент что-то в груди Мары благодарно приподнималось с избитых колен и чутко слушало старуху, используя этот крохотный миг, чтоб вдохнуть и подготовиться для нового удара. А потом тени снова впивались в усталый разум, высасывая его и взамен даря ей знание, свою собственную память. Только память эта была невыносимо тяжела. - Люблю. Да, она любила васильки. Нежная синева хрупких лепестков напоминала ей о теплых летних вечерах, пронизанных лучами заходящего солнца, о ласковом ветре полей, путающемся в волосах деревенских девушек и расплетающем тугие косы. Чай с теми лепестками всегда отдавал едва ощутимой сладостью, остающейся на языке еще долго. А если заварить с мелиссой да мятой… - А она не любит. Лишь одна синева ей любая – синева глаз той-что-все-еще-спит. А ты, сестрица, можешь сделать так, что она долго не пробудится. И мысль эта для невесты смерти страшнее, чем что-либо в мире. Она готова и себя под огненные колесницы бросить – только бы Синеокая пробудилась ото сна. Мару била крупная дрожь, а сердце стучало тяжело, словно кто-то сжал его тяжелой рукой прямо в груди. Как же больно, духи мои! Не оставьте меня, вечные, дайте сил, просите за меня – вы ныне к Нему ближе… - И Синеокая знает то. Ей неведома жалость, неведома и любовь. Она ведома слепой жаждой, той, что древнее самого мира – породить смерть. Породить бездвижье, в котором не будет рождено ни единого лучика света. Мир раздвоился. Стал прозрачным, и один слой лег на другой, как свет ложится на тень. В затхлом подземелье Мара увидела лесные дебри – образ пришел совершенно неожиданно, яркий и знакомый, такой нужный сейчас, словно глоток воды. Она по-прежнему слышала старуху, видела образы, градом падающие на нее откуда-то из чернильной мглы, и чувствовала безумное напряжение, но теперь даже самое страшное слово не могло причинить ей боли. - Она хочет этого, она жадно тянет к Колесу белые руки – видишь, как остры ее когти? Она зовет к себе темноту, что гораздо страшнее любой тьмы вокруг нас – и та подчиняется ей. Что ты можешь противопоставить ей, сестрица? С чем ты выйдешь против нее? Перед глазами разливалась темная гладь синих прудов, которую медленно рассекали черные листья – от них во все стороны расползались волнами тонкие кольца, разрастающиеся все больше. Подходя к обрывистым берегам, залитым лунным светом, они опадали, и прибрежную гальку не тревожило даже легкое, словно перышко, касание воды. Россыпь белых звездочек ночных цветов сползала по склону вниз, прямо к серебряной дорожке бликов, колеблющейся на глади пруда. В живом зеркале отражалось черное переплетение ветвей, за которым начиналось темно-синее небо – и вода сама становилась небом, глубоким, не имеющим ни дна, ни границ. Уж мне-то точно есть, что поставить против ее холода. Мне – точно есть. Кажется, Мэгавар увидела. Слепая ведьма хрипло рассмеялась, и белые пряди ее волос колыхнул невидимый ветер. - Хватит ли того? За ее спиной – весь холод мира, остановка, смерть. А что за твоей спиной, сестрица? За спиной Мары – вернее, под ней, - дышала прогретая за день земля. Это было так странно: ее тело, совершенно ослабшее, находилось в подземелье старухи, а сама она бродила в ночной чаще и понять не могла, задевают ли ее босые ноги травинки, или это - тонкие лучи звезд. Она лежала на берегу, и под одной ладонью ее был мягкий прохладный песок, а под другой – сеть густой травы. Позвоночником ведьма чувствовала острые комочки земли, крохотные веточки, корни, уходящие вглубь – то ли земли, то ли ее самой. Она медленно повернула голову, словно во сне – и движение получилось таким, словно время обратилось жидким тягучим медом, а сама она стала пчелой, тонущей в нем. По самому краю воды росла трава, и на тонких стебельках сияла огоньками роса. Или не роса?.. Свет, мягкий и пушистый, казался ручным котенком – и заключался он в прозрачной оболочке капель. Совсем как я в смоле времени… Она слушала землю, положив голову набок и ухом прижавшись к шершавой поверхности, укрытой травяным ковром. Глаза ее впивались в воду, над которой волшебными фонариками светилась та самая роса. Под травой была галька, мелкая, круглая, поблескивающая влажными боками. Еще ниже прозрачной тонкой пленкой вода отделялась от земли, а дальше начиналась темнота… В темноте плыли листья – а еще звезды. Тысячи звезд, собранные в крохотные спирали и скопления. Там переливался свет, и в золотых и розовых клубах сияющей пыли черными росчерками скользила пустота – Мара слышала об этой пустоте от духов, возвращающихся по весне из-под корней Древа Бессмертного. У самого окаема пруда звезды едва-едва мерцали, бледные и размытые – а вот ближе к центру разгорались ярче и ярче. Их становилось все больше, и они плавно кружились, словно те самые черные листья на поверхности. Ветер, движущий миры, медленно нес их на своих крыльях, заставляя выстраиваться звездные скопления в узор Вселенной, и подталкивал их к самому центру, где сияло огромное, гигантское Солнце. Сквозь боль, сквозь натянутые вены ведьма ощутила покой и теплую ладонь бога, гладящую ее по голове. Мара улыбнулась: она смотрела не в зыбь озерной воды. Не пруд – всевидящее око Бессмертного, где вместо зрачка горело солнце, а вместо радужки разливалась то ли вода с листьями на донышке, то ли небо со звездами. У Даэн тоже были глаза со звездами – разве что застывшими в смоле. Золотые искорки стягивались к зрачку, как галактики в глазах бога тянулись к солнцу. Как свет, пойманный в каплю воды, стремился собрать все лучики и свести их в одну белую, сияющую точку. Как пустота, рассеянная в каждой частичке тела, накапливается в сердце пульсирующим комком, когда размыкаешь уста в беззвучной молитве. И как только последняя капелька тишины достигает сердца, наступает момент ни с чем не сравнимого наслаждения, неземного блаженства – момент единения со всем миром, когда нет тебя – но ты есть все. А Мара любила васильки. Любила мир – и мир любил ее в ответ, всей собой любил, искренне и нежно. А еще Мара любила Даэн – и не знала того, что способно было бы остановить или сломить силу любви. - Моим теням дела нет до богов и людей, сестрица – они живут себе, запоминают мир. Пьют его, и им все равно, что взять – жизнь ли, смерть ли. Многие чужаки, попавшие в Лореотт, говорили, что место здесь гиблое. Даже они чуют память моих теней – просто не знают, как сказать о том, вот и зовут ее гиблой… Мертвой. И если дикие убьют тебя, мои тени выпьют твою смерть. Они уже выпили смерть наших девочек, милых наших златоглазых детей, и не они метались в этих стенах, не они оплакивали ушедших так рано… Их оплакивала я. Не дай моим слепым глазам снова ощутить соль и горечь слез. Не дай моему сердцу снова тосковать. Не уходи туда, куда ушли Небесные Дочери. Солнце застыло в капельке древесного сока, ползущего по шершавой сосновой коре. Даэн застыла где-то в сердце, отпечаталась бесконечно красивым узором на радужке. - Дорога к Сестрам идет сквозь Мертволесье – мне незачем идти по следу пропавших девочек. Путь Птиц – на восток, мой же – на север. Даэн совсем скоро возвратится к вам с вестями, я же вряд ли однажды увижу тебя снова, Знающая. Мэгавар покачала головой, горестно вздыхая. Мара заметила, как замедлились движения беспокойных рук старухи, словно нить на невидимом веретене уже заканчивалась. Да и пелена темноты опала, хоть и контуры предметов все еще оставались размытыми, словно спрятанными под тонкой вуалью. - Ни одна из них не вернется – из смерти выхода нету, сестрица. Тебе ли не знать? Ни одну из вас я не увижу больше. Только ты, сестрица, не уходи до срока – хоть путь у тебя и один. Но до срока – не изменяй его… Не ты… - бормотание эльфийки становилось все неразборчивей, пока наконец не стихло. Ведьма видела, как прозрачный тонкий силуэт на берегу пруда еще больше растворяется в воздухе, теряя четкие очертания. Только глаз бога со звездами и опавшей листвой внутри все еще глядел на нее, высвечивая самые далекие уголки души. - Вернется, Знающая, - Мара улыбнулась уголком рта. Боль и тошнота медленно, словно нехотя, отступали, хоть и тело тяжело наливалось усталостью. Ведьма знала – если сейчас на ноги поднимется, тут же на месте рухнет от слабости. Едва ли в ней остались силы. Зато была вера. Такая надежная, мощная, словна скала – уж кто-кто, а Птица вернется, хоть из смерти, хоть из бесовских разломов. Эту женщину боги всех миров оберегали, и золотые искры в ее глазах не могли угаснуть. Холодная Ярис не заберет ее. Никто тебя не заберет. - Смерть там, под камнем, притаилась змеей, свернулась черным кольцом и ждет-поджидает… Не ее поджидает, тебя, - зашептала Мэгавар, и веки ее ни разу не сомкнулись, - Клыки ощерила и глядит, всматривается во тьму… Не иди, не гляди в ту сторону, сестрица! – костлявая рука старухи снова впилась в ее запястье, и Мара едва сдержала стон – символы на ладони ведьмы жгли кожу каленым железом, - Она ударит, как только почует чужака… Она заберет их взамен тебя – но так и должно, ибо ты отдашь себя за всех нас, сестрица… Не тебе менять узор, не тебе заплетать нити, а потому не ходи туда. Пойдешь – все будет зря, горемычная, все зря… Отпусти птицу, верни ее богу и небу – а сама делай что должно. Мэгавар говорила что-то не то, что-то пугающее. Холодный липкий страх заполнял сердце Мары, проникая все глубже с каждым словом, срывающимся с уст старухи. Огненный зрачок, напоследок полыхнув, погас, превратившись в лунный блик на синей поверхности, укрытой ночными тенями. - Смерть не заберет никого, Мэгавар, - тихо молвила Мара, чувствуя, как неприятно сводит тело, - Или тебе ведомо то, чего я не увидела? Если так, расскажи мне, не утаи от меня ничего. Старая эльфийка заметно задрожала. Она отпустила руку Мары, плечи ее бессильно опали, а голова тяжело склонилась на грудь. Редкие пряди седых волос казались золотыми в тусклом свете факелов и напоминали паутинки в пору бабьего лета, искрящиеся в полях на закатах. Мэгавар вздохнула, а затем тряхнула головой: - Не бери в голову, сестрица. Что возьмешь с безумной старухи? Это все мои тени, - она улыбнулась в пустоту, и Маре на миг почудилось, будто улыбка эта была адресована кому-то, притаившемуся в комнате – и Мэгавар смотрела на этого кого-то сознательно. Стало жутко, - Они мне нашептывают все, что захотят, вот я и говорю без конца да края. Вот и говорю… - Слепая Мэг усмехнулась, - Да ты не смотри на то. Ты счастливее меня, девочка. По крайней мере, это правда. Сердце Лореотта уже давно хотело уснуть – Мара видела в ней эту жажду, это горячее, болезненное желание покоя, которого ей не обрести. Знающая покорно принимала свою судьбу, берегла свой город и его детей, и никто бы не смог облегчить ее ношу или хоть как-то освободить старуху от нее. На хрупких плечах Мэгавар стоял Лореотт, и ей пришлось платить за это непомерно высокую цену. - Не иди по следу Небесных Дочерей, сестрица. Иди на север, к Сестрам, тебе путь Стрела укажет – она на небе ярко горит, три звездочки, рядком стоящие – ее наконечник. Вот куда он указывает, туда тебе путь. И послушай старуху, милая, - Мэгавар снова слепо нашарила ее ладонь, вновь оставляя горящий огнем след прикосновения, - Не ходи следом за Птицами. Если сердце позовет – не ходи. Внутрь закралось беспокойство. Мара чуяла – что-то недоброе таилось за словами Мэгавар. Но одно она знала наверняка: куда бы теперь ни летела Птица, а она всегда будет рядом с женщиной, у которой в глазах солнце плавилось. И любую беду от нее отведет. Как бы далеко не завели их дороги. Ведьма попыталась было подняться на ноги, но тут колени задрожали, и женщина осела на пол. Осознание того, что тело не повинуется ей, пришло издалека, словно откуда-то из тумана. Мэгавар, услышав ее вздох, сипло рассмеялась. - Молодо-зелено, куда там. Посиди, отдохни – я знаю, что это такое, сестрица… Они берут слишком много, это правда. Взамен, конечно, тоже немало дают – но сил-то у тебя вовсе не осталось, - Мэг вытянула руку, удивительно грациозно выворачивая кисть в воздухе. Мара почти видела, как жгуты теней снова ринулись к ней, голодными пиявками вцепляясь в любезно протянутую ладонь. Отчего-то ее передернуло. - Ты прости, Знающая – но мне лучше уйти, хотя бы из твоей пещеры. Слишком здесь темно для меня. Мне тяжело среди твоих теней. - Хочешь спать?.. – голос старухи был вкрадчивым, словно она знала какую-то тайну. - Да. Действительно, спать хотелось. Больше всего ныне хотелось возвратиться к пруду, в котором отражалось солнце – или тонуло, Мара не знала. Но лишь в одном колдунья не сомневалась: там не было теней. Не было диких, не было белоглазого зверя, дремлющего у ног самой смерти, не было слепой старухи, разбередившей сердце страшными словами и неясными предсказаниями. Там вообще ничего не было. - Что же, иди, сестрица. Только держись крепко – ты вон едва на ногах стоишь. Ежели здесь заснешь – и впрямь нехорошо будет. Ты нравишься моим теням, да, нравишься… - Мару вновь передернуло – фраза эта пугала ее, и ничего хорошего не сулила, - А коль нравишься, они вполне могут прирасти к тебе. Я им не хозяйка… Так что иди. Иди, сестрица. Иди… - старуха вновь принялась бормотать что-то, временами тряся головой, и Мара, взяв себя в руки, пошатываясь, вышла прочь из пещеры эльфийской ведьмы. Здесь было тише. Здесь тени не свивались в тугой кокон, не оплетали ее с ног до головы и не пили ее, словно она была дивной живой водой. Ноги гудели, перед глазами все плыло, а над верхней губой выступили мелкие-мелкие капельки холодного пота. Тело нет-нет да начинало заходиться дрожью, и Мара со стоном опустилась на каменный выступ перед деревянным мостиком через пропасть, чтоб хоть как-то прийти в себя. Время ползло не быстрее улитки – или капельки смолы, густой и тягучей. Время застыло, замерло, и в нем не было ни дурной, ни хорошей вести. Ведьма закрыла глаза, отыскивая тихий теплый комочек у сердца, в котором спал ее бог. Хотя, быть может, кое-что все же было в этом золотом бездвижье, куда она бежала от страха и липкой власти древних энергий. Ведьма прикрыла глаза и представила прозрачный серый кристалл с белыми гранями внутри. Вот он, маленький камушек, такой яркий и четкий, словно Мара его на ладони перед собой держала. Крохотная щербинка сверху, над длинной скошенной гранью. Темное серебро цепочки, неизвестно каким чудом ввинтившейся в жесткую породу. Сумрачный, молочный блеск тонких пластинок, словно рассыпанных и вплавленных в кристалл. Мара представила, словно она и есть этот камень. Ощутила его структуру, ощутила холодную, надежную породу внутри себя самой – и себя внутри нее. И тут же успокоилась – одним боком камень чувствовал тепло человеческого тела. Горячее прикосновение нравилось ему, и он лишь сильнее прижимался к тому, на чьей груди отныне хранился. Вернее, к той. Смерть не придет за тобой, дочь неба и солнца. Отпустив от себя образ камня, Мара расслабилась. Колени тут же предательски задрожали, и она снова опустилась на пол, буквально сползая по каменной стене. Позвоночник жгли узоры, вырезанные в камне, но ей до того дела не было. Время продолжало течь медленно – будто неведомый бог сделал надрез в мировом дереве, и янтарный сок, ловя солнечные лучи, теперь лился наружу, постепенно заливая рану и застывая. Солнце в нем дробилось, плавилось, и тягучая капля все больше наполнялась золотом. У бога, наверное, глаза наполнены синевой и золотом. Водой и небом, а еще солнцем и смолой. Мара и не заметила, как оказалась на полу – опомнилась лишь тогда, когда камень начал сильно холодить щеку. Со всех сторон ее обступала темнота, и лишь вокруг нее словно теплый золотой кокон разливался мягкий золотой покой. Я – пчела в смоле. Ведьма усмехнулась собственным мыслям, собираясь с силами, собирая себя и снова поднимаясь на ноги. Слабость никуда не делась – зато страх и ощущение прикосновения теней наконец сошли, сняв с нее свой черный след. Ведьма осторожно потянулась к серому камню, трепетно и нежно. Ведь одним боком камень чувствовал тепло. Это я. Ты вряд ли слышишь. Все хорошо, Птица. Мягкое ощущение чужой кожи под ладонью. Ведьма всей собой устремилась туда – и тут же обомлела. Усталость сошла мгновенно, словно и не было ее, а тени ринулись обратно, опутывая ее, поглощая, забирая в свой плен и утаскивая к самым страшным и самым темным недрам мира, где не было ни лун, ни солнц. Тело, к которому прикасался камень, было ледяным.