Дикая охота. Полотно дорог.

Алая капля, застывшая в уголке рта, пахла металлом и солью. Даэн поморщилась, в который раз слизывая собственную кровь с губ: кожа растрескалась от ледяного ветра и теперь неприятно саднила. В голове то и дело мелькало отстраненное - дикие любят кровь, что совершенно не добавляло радости. Твари чуяли запах на невероятных расстояниях и с удовольствием развлекались охотой на тех, кому «посчастливилось» оказаться неподалеку с ранением, пусть даже крохотным. А потому женщина постоянно поджимала губы, надеясь, что она не приманит всех немертов окрестности. От одного воспоминания о темных духах по спине пробежала дрожь, неприятной волной прокатившаяся вдоль позвоночника. Немерты. Не-мертвые. Дикие. Существа, измененные прикосновением Темной, низшие твари в ее свите. Даэн хорошо помнила, как готовилась к Первому Посвящению – Гаэра выставляла против них самые страшные мороки, на какие только была способна. Безликие существа с изломанными телами, черноглазые женщины с серой кожей и ладонями, покрытыми струпьями, дети с пустыми белыми взглядами и паутиной седых волос, спадающих на костлявые плечи – Даэн справлялась со всеми, всякий раз вызывая одобрение в рядах Наставниц. Но ни один, даже самый жуткий, морок не сравнился с тем, что вышло на арену против нее. Он не был безобразным – почти обычный человек, разве что жутко худой да пеплом осыпанный. Даэн не испугалась ни белых глаз с крохотной точкой зрачка на дне, ни длинных острых когтей, хищно поблескивающих в свете факелов, ни того, что дух был выше ее и гораздо крупнее всех предыдущих противников. Но когда тварь улыбнулась, обнажив ряд бритвенно-острых зубов, девочка впервые ощутила липкий страх, парализующий ее и опутывающий с ног до головы. Темный шел к ней, ухмыляясь и двигаясь плавно, словно опасный хищник, а Даэн снова переживала все свои самые страшные кошмары. Его свистящий шепот еще снился ей несколько лет после Посвящения, и всякий раз она криком заходилась, стоило только провалиться в темноту очередного сна. Птичка в клетке, маленькая птичка, иди с-с-сюда. Иди ко мне. Тогда она пошла – но не к нему, а против него. Ей было пятнадцать лет, когда дикий погиб от ее руки, и когда в ее ладонь легло первое Крыло. Еще до Посвящения Даэн думала, что, вернувшись в покои к девочкам, будет хвастать оружием перед младшими, расскажет им, как победила духа… Но как только дверь Лекарского зала закрылась за ее спиной, юная Птица поклялась себе: никогда. Никто из них не узнает, как же это страшно – смотреть в глаза своей смерти. Им еще доведется увидеть это самим, и нечего ей пугать их. Теперь она понимала, почему на все расспросы о Первом Посвящении старшие девочки всегда хмуро отмалчивались, изредка ограничиваясь сухим: «Поди спроси у Наставницы». Этот ужас ни в какие слова не обличишь. Потом они путешествовали вместе с отрядами по северным селам, близ которых устраивали себе логова дикие духи. За пять лет Даэн навидалась всего: немерты, приходя в этот мир, могли принять любую форму, и Птица, вгоняющая Крыло по самую рукоять в сердце визгливо хохочущего ребенка, просила милости у своей богини. Просила всякий раз, когда черная мгла, струящаяся по жилам духа, уходила в землю. Убивать духов было не страшно – гораздо хуже приходилось с их жертвами: выпитые немертами люди буквально через несколько дней рассыпались прахом, а из пепла и персти поднималась сама тьма, медленно обрастающая контурами и очертаниями, обретающая кости и новую плоть. Даэн знала – они не способны выпивать смертных, потому как не являлись перворожденными от Темной богини. Но новообращенные духи прятались по лесам и заброшенным деревням, выжидая часа, когда их позовет новый Излом. Их легко можно было узнать по глазам, черным как сама ночь, и по дерганным, резким движениям диких зверей. Они не разговаривали, нападали чаще всего на детей или слабых и подчинялись старшим духам. Их-то молодым Птицам и поручали отлавливать чаще всего и возвращать в бездну, откуда те появились. Но только спустя год Даэн научилась унимать дрожь в руках, вонзая в бесплотное сердце существа, бывшего когда-то человеком, клинок. Ведь раньше это была хозяйка харчевни, улыбчивая и веселая, чьи глаза лучились светом. Или добрый кузнец с золотыми руками, мастерящий даже украшения. Или маленькая ведьмина дочь. Двадцатой зимой ее жизни произошло Второе Посвящение. Второе Крыло заняло место обычного боевого кинжала, которым Даэн пользовалась в паре со священным оружием Гильдии, и теперь она была вольна уйти. Податься в наемницы, в мирные жители, да куда угодно – или остаться в Келерии, посвятив всю жизнь бесконечной борьбе, навсегда отказаться от всего, даже от собственного имени, взяв безликое птичье прозвище. И почему-то Даэн не колебалась. Не все девочки, пришедшие в Гильдию вместе с ней, дошли до того дня. Йолли, долговязая и смешная Йолли, погибла, не дожив до Второго Посвящения всего несколько месяцев. Даэн хорошо помнила ее: Танцевала девица словно сама богиня. Льняные косы Йолли обрезала сама после того, как получила первое Крыло, и каждое утро на тренировочном поле Даэн выискивала ее мышастую макушку со вздыбленными пушистыми кудрями, чтоб позвать подругу в пару. Эй, Воробушек, потанцуешь со мной? И Йолли, задорно ухмыляясь и жмуря синие, словно небо, глазищи, шла к ней, раскручивая в руках тренировочные клинки. Они так мечтали о Втором Посвящении, когда вместе со вторым Крылом им давали новые имена – Птичьи, заслуженные… Решение выносила Гаэра, наблюдающая за Танцем каждой ученицы. Старая Ворона сама подносила Крыло девочке, доказавшей, что она достойна сражаться во имя Хартанэ и нести в себе драгоценную частичку дара богини, и сама же нарекала ее. И хотя Наставницы запрещали заблаговременно судить о том, какое имя получит та или иная ученица, а вся Гильдия знала: Йолли будет зваться Воробьем. Такая же быстрая, юркая, незаметная, она Танцевала легко, даром что не хохотала при этом. Даэн всегда восхищалась ею и искренне любила подругу, всем сердцем – даже когда та, ехидно ухмыляясь, говорила, что Даэн будет Голубем, тупым и неповоротливым. Воробушек так и не получила заслуженного имени. Никто толком и не понял, что произошло в заброшенном городе на юго-западе от Келерии, спрятанном далеко в горах – а те, кто был там, докладывали обо всем лишь Первым Птицам, Старшим в Гильдии. На Даэн, вернувшуюся с жалкими остатками отряда, тут же посыпались вопросы погодок, перепуганных и объятых общим горем – возвратилось лишь четверо из одиннадцати. Но молодая Птица понятия не имела, что сказать им. Как расскажешь о том, что синеглазая девчонка плела такой Узор, на который едва ли способны сами Наставницы – а потом вдруг упустила его, увидев, как дикий полосует Даэн, не успевающую отразить атаку с двух сторон? Как расскажешь, что Йолли стала живым щитом, чтоб защитить ее, и не успела начать новый Танец? Что Даэн сама держала ее на руках, захлебываясь в слезах, а Воробушек, побледневшая, с пузырящейся на губах кровью, улыбнулась и шепнула: поцелуй меня напоследок, Голубка. Потом – бей в сердце. Вкус крови Йолли еще долго не желал сходить с губ Даэн. Рука все же не дрожала на этот раз, и лезвие вошло в сердце девочки быстро – она лишь раз дернулась да так и уснула навек, с улыбкой на устах. Даэн не помнила, как ее уводили с заброшенного двора, на котором в снегу осталась лежать Йолли, из чьей груди поднималось ее же Крыло. Зато помнила синие ее глаза, глядящие в небо – и багровые капли, застывшие в уголке рта. Женщина нахмурилась, загоняя обратно в сердце тупую ноющую боль, просыпающуюся всякий раз, когда воспоминания о погибших начинали захлестывать ее вновь. Сейчас на губах солоноватым привкусом отдавала ее собственная кровь, но картинки былого появлялись перед глазами сами, не желая повиноваться ей. Даэн глубоко вдохнула, впуская в грудь колючий свежий воздух, и ветер вымел образ высокой тоненькой девочки с небесными глазами и пушистыми короткими кудрями, чуть золотящимися на солнечном свету. Когда они вернулись, Старшие доложили Лорелей о случившемся, и глава Гильдии впервые нарушила вековые правила, позволив Гаэре наречь Йолли посмертно, и на Птичьей башне, на одном из неприметных выступов, появилась новая крохотная статуя: маленькая птичка, уже раскрывающая крылья и готовая сорваться в полет. Даэн часто приходила туда, поднимаясь по внешней лестнице вокруг башни, чтоб коснуться рукой шершавого камня и поздороваться. Птичью украшали статуи Птиц, вошедших в историю Гильдии – и храбрая Йолли отныне тоже была среди них. Воробушек среди Соколов, Гарпий, Ястребов и Буревестников. Вопреки ожиданиям Йолли, Даэн не стала Голубем. И даже Горлицей – хотя до последнего мнила себя неприметной, недостаточно стремительной, недостаточно сильной. Когда Гаэра подошла к ней, взмокшей, тяжело дышащей и ослабевшей от изнурительного Танца, Даэн даже спину с трудом выпрямила - сил практически не осталось. Второе Посвящение оказалось гораздо сложнее: тогда она Танцевала с тремя дикими, «пауком» и двумя падальщиками, и Узор получился знатным. Старуха глядела на нее черными вороньими глазами, и перья на широких рукавах ее темного одеяния, казалось, вырастали прямо из ее рук. В центре арены развели костер, к которому вышли все Наставницы и к которому подвели Даэн. Хартанэ видит тебя, девочка – и принимает тебя. Поднеси ей всю свою былую жизнь. Тогда Даэн положила к ногам старухи лоскуток своей детской рубахи, в которой она приехала из Фаулира, деревянный тренировочный клинок, прядь волос Тори и мешочек с синим камешком и земляничной ягодой. Гаэра усмехнулась, оглядев нехитрый скарб девочки, отныне отрекающейся от своего имени, подняла взгляд, и что-то лукавое и одновременно мудрое почудилось тогда молодой Птице в глазах старухи. Ей хватит и трех даров, девочка. Твоя земля пускай остается с тобой. Все равно ты давным-давно не принадлежишь ей. И мешочек вновь оказался у сердца, теплый, пахнущий летом и речной водой. За это она и по сей день благодарила Хартанэ. Да и прозорливую старуху – тоже. Гаэра забрала ее детство, бросив в костер белый льняной лоскут, и Даэн видела, как витки дыма поднимаются к потолку туманными лошадьми, в чьих гривах сверкают искры звезд и звенят колокольчики золотого лета. У тебя больше нет детства, Даэн из Фаулира. Улыбка матери, веселые голоса братишек, тяжелая отцовская ладонь на плече – все это таяло в огне. И тогда Даэн стояла прямо, сжав зубы так, что виски болели. Гаэра забрала ее любовь, отдавая огню медно-рыжую шелковую прядь женских волос, и на один миг Даэн почудилось, будто языки пламени обняли гибкое молодое тело, принимая его в себя. У тебя больше нет любви, Даэн из Фаулира. Гаэра забрала ее жизнь – то, к чему стремилась девочка с самого детства, ее мечту, за которую она заплатила кровью и смертью, за которую отдала непомерную цену. Деревянный меч, тяжелый и надежный, тут же вспыхнул, и костер голодно впился в него, пожирая сухую древесину. У тебя больше нет мечты, Даэн из Фаулира. Вот и все. Даэн смотрела в костер и думала, что там сгорает вся ее жизнь. Все, чем она дорожила, все, что любила, все, ради чего жила. Теперь у нее есть лишь один смысл – служение Богине, служение Гильдии. Больше ничего не осталось. Посмотри, Хартанэ – я пожертвовала всем, чтоб прийти к тебе. Больше у меня ничего нету. У тебя больше нет ничего, безымянная Птица. И тебя самой тоже нет. Гаэра наклонилась к огню, поводя ладонью над костром, и тот, повинуясь ей, затих, лишь едва приплясывая на малиновых углях. В другое время Даэн бы подивилась этому – но отныне не было Даэн. А потому и дивиться она не могла. Хартанэ учит нас: лишь все отдав, обретаешь еще больше. А посему, Даэн из Фаулира, отныне ты обрела себя. Молодая девушка удивленно заморгала, наблюдая, как Гаэра, улыбаясь, протягивает руку в огонь и прямо из него достает Крыло – такое же, как то, что уже покоилось в ножнах на поясе безымянной Птицы, которую только что назвали Даэн. Имя, данное ей при рождении, снова вернулось к ней - а вместе с ним вернулось и то, чем жила она всю свою короткую жизнь. На дымчатом лезвии плясали отсветы огня, и волнистый узор стали напоминал витки дыма. Тебе возвращают твое имя, ибо ты знаешь теперь, кто ты. Тебе возвращают твою мечту, Даэн из Фаулира – иную, возросшую, отмеченную Богиней и Богиней благословленную. Тебе возвращают твою любовь, что отныне будет хранить тебя даром Хартанэ и станет полной, словно весь мир. Тебе возвращают память о твоем детстве, ибо Хартанэ бережет всех детей своих, как бы давно они не познали горечь жизни. Все, что было тобою отдано, отныне с тобою – иное, переродившееся, совершенное и свершенное. Гаэра повернулась к ней, занося Крыло. Наставницы смотрели на них, и на их лицах Даэн видела улыбки. Они улыбались ей. Они гордились ею. Они стояли вокруг, и глаза их блестели в свете огня, и каждая из них могла бы стать невестой самой Хартанэ – да так и было, скорее всего. Богиня дает тебе второе Крыло, а вместе с ним и имя. Отныне ты – Коршун, первая этого имени. Возьми все, что было забрано у тебя, Даэн из Фаулира. А потом Гаэра ударила ее клинком прямо в сердце, и весь мир затопила волна невообразимого света, уносящего ее куда-то прочь. Последнее, что помнила Даэн – то, как в груди зарождается огонь там, где раньше крохотным слабым мотыльком трепетал огонек дара Хартанэ. И то, как все Наставницы берутся за руки, и за их спинами вырастают настоящие крылья. Потом, очнувшись в Лекарском зале, Даэн долго не могла прийти в себя, вспоминая события того вечера. На соседних койках лежало еще пятеро девушек, с которыми она проходила обучение, и вместе они попытались восстановить картину произошедшего. Сошлись лишь в одном – Гаэра доставала Крыло из огня, а потом вонзала его в сердце. Посвящение для каждой Птицы проходило отдельно, а потому ни одна из них не видела, что делали с другими. Три девушки потеряли от слабости сознание еще в момент речи Гаэры, две – от боли, когда лезвие входило в плоть. Одна лишь Даэн видела отблески за спинами Наставниц и ощущала этот свет, струящийся по ее венам. Позже она провела минут пять возле зеркала, разглядывая аккуратный белый шрам на своей груди, едва заметный среди всех остальных рубцов. На вид ему были уже годы, и на прикосновения Даэн болью он не отзывался. Еще спустя некоторое время девочки, прошедшие Второе Посвящение, начали придумывать небылицы о том, что видели в момент, когда Гаэра возвращала им всю жизнь, убивая их. Даэн лишь посмеивалась: придумки с каждым разом становились все более изощренными. Какая-то умалишенная Птица даже рассказывала, что к ней пришла сама Лорелей и, пока Наставницы и Гаэра пребывали в священном трансе и общались с Хартанэ, занялась с ней любовью прямо на арене в огне жертвенного костра. Этот слух разошелся по всей Гильдии, а потом глупую девчонку, распустившую его, вызвали к Лорелей. На разговор. После этого девочка ходила тише воды ниже травы, и на расспросы о том, как же все-таки выглядит Лорелей, упорно отказывалась отвечать. Неясыть никто не видел на протяжении всего ее пребывания в Гильдии, а те, кто помнил ее еще девчушкой, давным-давно умерли – поэтому легенд вокруг Старшей собралось немало. Она не бывала ни на одном Посвящении, никогда не выходила за пределы своей башни, а волю ее и приказы передавали исключительно Наставницы. Молодые Птицы мечтали увидеть ее хоть одним глазком – а те, кто уже прослужил некоторое количество лет, молились о том, чтоб никогда не попасться на глаза Лорелей. Ныне, осторожно спускаясь по склону вниз по виляющей тропе, Даэн тоже думала о Неясыти. Совсем скоро они вернутся в Гильдию, и вот тогда-то им придется предстать перед Лорелей с докладом. Хотя, возможно, выслушать их поручат Дамале – она, как-никак, состоит при Гаэре. А Ворона уже напрямую общается с главой Гильдии. При мысли о Дамале у Даэн руки зачесались. Хищный взгляд Дамалы, ее неприятная ухмылка и скрипучий голос, словно ее кто по горлу полосанул, стали ненавистными ей еще полвека назад, когда Даэн только пришла в Гильдию. Дочь Вороны была чистокровной тавранкой, а потому продолжала терроризировать молодых Птиц до сих пор, упорно не желая помирать или хотя бы уходить на заслуженный отдых и перебираться в Птичий Городок, маленькое поселение, где доживали свой век старые Птицы и те, кто из-за серьезного ранения уже не сможет сражаться. Сухая и жилистая, невысокая Дамала держала в кулаке всех своих учениц, и при ней ни одна молодая Птица не смела глаз поднять. Даже некоторые Наставницы откровенно побаивались ее. Даэн хорошо помнила, как впервые очутилась на тренировочном поле на первом занятии, посвященном настоящему Танцу. У новой Наставницы были черные вороньи глаза с хищным блеском,черная тугая коса, в которую вплелась серебряной ниточкой седина, и маленькие узкие ладошки. Даэн, подпрыгивающая от волнения на месте, разочарованно уставилась на маленькую, худощавую женщину и на ее руки. Разве вот это – руки воина? Женщина остановилась перед ними, заложив руки за спину, и что-то в ее позе было такое, что заставило Даэн попридержать собственные мысли. Наставница оглядела их и раздраженно цокнула языком. - Все хуже и хуже… мда. Ладно, - голос у нее был скрипучий, неприятный, и Даэн уже тогда решила, что ничего хорошего от Наставницы ждать не стоит, - Значит так. Запомните – няньчиться с вами я не буду. Но и терпеть невнимательность или расхлябанность на своих занятиях не собираюсь. Вы пришли сюда, чтобы стать Птицами? Покуда я вижу не Птиц, а неуклюжих птенцов, у которых мозгов хватает лишь на то, чтоб рты раскрывать. Даэн надулась, стараясь не реагировать на обидные слова. Наставница Рейя говорила, что они – уже достаточно взрослые, чтоб называться Птицами, а эта женщина ни во что не ставит их! От незнакомки не укрылось то, как засопела стоящая в первом ряду девочка, и хищная улыбка озарила ее лицо. - Ты что-то хочешь сказать, птенец? Вся спесь и гонор разом куда-то делись, и Даэн вся сникла, стушевавшись и опустив глаза вниз. - Вот и умница, - медово пропела женщина, - Значит, еще не все потеряно. Итак, маленькие мои бакланы, - она возвысила голос, и Даэн показалось, будто пилой по железу царапнули, - Меня зовут Наставница Дамала. С этого момента я курирую вас, и ни одного шага без моего ведома вы не сделаете. Уяснили? - Да, госпожа Дамала, - раздался нестройный гул тихих голосов. Девочки бросали на Наставницу осторожные взгляды, испуганно отводя глаза всякий раз, когда женщина глядела в их сторону. - Госпожа Дамала, - послышался чей-то робкий голос. Вперед вышла Лайда, белокурая тоненькая девчушка, жившая в комнате с Даэн, и вид у нее был такой, словно на казнь шла. - Чего тебе, юный цыпленок? – Дамала оглядела ее, криво усмехаясь. Лайда побледнела еще больше, но все-таки задала вопрос. - Как вас нарекли после Посвящения? Дамала фыркнула, покачала головой. - Вообще это не особо должно бы вас касаться, покуда вы не дослужитесь до первого Крыла. Но поскольку некоторые Наставницы настолько глупы, что ставят вас на одну ступень с собой и рассказывают вам свои птичьи имена, придется и мне, видимо, потешить ваше самолюбие еще разок. Последний. Ласточка. Улыбка ее стала еще шире, а Даэн буквально-таки увидела, как все ласточки мира сейчас от ужаса решили удавиться, чтоб не приведи Хартанэ однажды не встретиться с Дамалой. Птичье имя так и не ассоциировалось ни у кого с Дамалой, и лишь Старшие Наставницы звали ее так. Сама Птица терпеть не могла, когда ее кликали Ласточкой – однажды дошло до того, что она вызвала на поединок молоденькую Пташку, только-только ставшую Наставницей, которая позволила себе фамильярничать с ней. Естественно, что Ворона-Гаэра залечила раны девочки, но та отказалась от наставничества и ушла в обычные рядовые. Дамалу боялись все – она никогда не орала ни на кого, но яда в ней было столько, что всю Гильдию можно было бы в нем затопить, а скорость, с которой она наносила удары, была немыслимой. Даэн, впрочем, это не особо останавливало, и мысль о том, чтоб вызвать Дамалу, казалась все более соблазнительной. Оставалось только вернуться в Гильдию, пережить Излом – а там уж можно побороться за право учить молодых Птиц. Разве что после этого твоя дорога не станет совсем иной… Глаза Мары со звездным колесом вспыхнули откуда-то из вереницы мыслей, и Даэн усмехнулась: едва ли Дамала будет тревожить ее потом. Едва ли. Ведь Коршун уже выбрала свою дорогу – следом за проклятой ведьмой, которая вознамерилась пойти наперекор тьме. И Даэн не сомневалась, что безумия на это у Мары хватит. Пейзаж вокруг все не менялся – все те же серые камни, выглядывающие из-под снежного одеяла, те же длинные щебневые насыпи, те же заснеженные русла. Один раз они увидели замерзший водопад, спускающийся переливающимися застывшими струями откуда-то сверху – Даэн представила, как летом здесь звенят ручьи, и широко разливается стремительная горная речка, несущая свои воды вниз, к лесам и лугам. Пусть там, куда мы придем, будет вечное лето. И горы выше неба. И лес – чтоб ей было хорошо. До предгорий они добрались вечером, ближе к сумеркам. Холод кусался, жег щеки и пытался забраться за шиворот, чтоб выстудить все тело. Даэн только выше поднимала ворот плаща – мороз не особо досаждал ей: северяне были привычными к холоду, даже если родились далеко на юге и никогда не знали настоящей суровой зимы. Впрочем, годы обучения в Гильдии тоже делали свое дело: ни Меред, ни Атеа и слова не сказали о том, что замерзли. Холодный ветер, скользящий по склонам к низине, бил жесткими ладонями по щекам в бессильной ярости – ни одна из путниц не жаловалась, ни одна не остановилась. Все трое упрямо шли вперед по тропе и напряженно глядели на горизонт, туда, где темнела полоса леса. В сером дневном свете Даэн видела, где проходит граница меж Гарварной и Мертволесьем. Несмотря на то, что деревья давным-давно сбросили листву и стояли голыми, а отличить спящий лес от мертвого смог бы даже слепой. Там, где когда-то прошла Дикая Охота, почему-то практически не было снега – словно он не желал ложиться на землю и черные искореженные ветви. Щурясь, Птица могла рассмотреть тускло-рыжую полоску внизу, у самых корней. Пожухлая мертвая трава с длинными хрупкими сухими стеблями ковром стелилась меж стволов. Что-то белело на фоне темной стены деревьев, примерно на уровне глаз, но с такого расстояния даже Даэн с ее отменным зрением не могла разглядеть, что там. Ответ появился сам собой, когда они вплотную подошли к Мертволесью. Снега под ногами становилось все меньше, пока они наконец не ступили на шелестящую от малейшего прикосновения траву. Засохшие цветы с темными жесткими лепестками тянулись к ногам, словно измученные неведомой жаждой. Даэн старалась ступать как можно тише, следом за ней по пятам шли Птицы, безмолвные и настороженные. Никто и слова не проронил, пока они не очутились на небольшой круглой полянке, где из земли поднималось несколько замшелых валунов. Атеа собралась было присесть на один из них, но Даэн предостерегающе вскинула руку: - Нет, Атеа. Они еще помнят темные энергии. Не касайся лучше. Лебедь испуганно отдернула руку от камня и кивнула, озираясь по сторонам. Даэн кожей ощущала, как же тяжело им здесь – Меред напоминала хмурого медвежонка, который изо всех сил старался держаться храбрым и сильным, а Атеа в любой момент готова была выхватить Крылья. Лес нависал над ними, неприветливый, жуткий, и входить туда совершенно не хотелось. Даэн понимала, что ночь в Мертволесье может быть слишком опасной – нужно было где-то переждать это время, чтоб утром продолжить путь. Но ночевать на открытой местности – тоже не самый хороший вариант. Даэн тревожно оглядывалась по сторонам: неужели придется возвращаться назад, к склонам? Там-то они не так заметны… Вдруг Меред указала куда-то в сторону и негромко молвила: - Смотри. Что это? Даэн обернулась туда, куда показывала Меред, и прищурилась. В надвигающейся тьме примерно в пятидесяти саженях от них виднелась какая-то постройка, покосившаяся от времени. Птица нахмурилась: почему они не заметили ее раньше? Впрочем, немудрено - на фоне черного леса едва ли можно было что-нибудь рассмотреть. - Мне это не нравится, Даэн, - тихо сказала Атеа. Голос девушки чуть звенел плохо скрываемым напряжением, - Бес знает, что там может прятаться. - Ты предлагаешь остаться здесь? – в тон ей ответила Меред, - Мы просматриваемся на добрую версту. И для всякой падали вроде «пауков» будем легкой мишенью, если останемся здесь. Обе они были правы. Логово могло быть как раз вот там, под черной прогнившей крышей, и только богиня знала, сколько темных духов может скрываться там. С другой стороны, ей крайне не хотелось оставаться в пустынном поле у самой кромки Мертвого Леса, под пристальным взглядом черных безмолвных деревьев. Она уже битый час не могла избавиться от ощущения, что стоит только отвернуться – и из темноты выскочит такая напасть, какую им не одолеть. Кто-то наблюдал за ними, кто-то бесшумный и осторожный, прячущийся в густых тенях и умеющий сливаться с ними. И прямо сейчас этот кто-то ждал. - На открытой местности у нас будет больше обзор, - возразила Атеа, - И возможность для маневра. - А еще на открытой местности может собраться целое полчище, - рассудительно заметила Меред, - Которое сметет нас в мгновение ока. Воцарилось молчание. Каждая понимала правоту другой, но принимать решение все равно должна была Даэн. Женщина вдохнула поглубже, погружая собственное сердце в огонек дара Хартанэ. Тот тут же сонно откликнулся, растекаясь по венам пульсирующими толчками света, согревая каждую клеточку тела – но в то же время заставляя желать чего-то иного, большего, наполняя тело необъяснимой жаждой. Даэн обратилась в слух, запустив частички дара во все клетки своего тела, и таким образом ощущая мир напрямую, всей собой. Отныне вся она была чувством, струной, чутко реагирующей на любое колебание воздуха и изменение в структуре энергий. Птицы почувствовали это и тут же сделали то же самое, доверяясь действиям Коршуна. - Пойдем туда. Если одна из вас ощутит хоть какое-то колебание, останавливаемся. - А если… - начала было Атеа, но Даэн тут же оборвала ее. - Если – будем решать на месте. Стоять здесь нет смысла. Они медленно двинулись вперед, стараясь держаться в тени деревьев. Атеа натянула на голову капюшон, пряча золотые кудри под темной тканью. Даэн вела молодых Птиц за собой, прощупывая энергии на несколько саженей вперед, Атеа тянулась в две стороны, чуть разведя руки и будто бы касаясь невидимых волн кончиками пальцев, Меред же замыкала шествие, прикрывая их с тыла. Ощущение чужого взгляда, проникающего под кожу, никуда не делось, да и Даэн наконец сумела разглядеть, что за белые пятна так выделялись на фоне темного леса: вдоль кромки деревьев, насаженные на узловатые покосившиеся палки, белели черепа зверей. Человеческих костей женщина не заметила, сколько ни всматривалась, но легче от этого не стало. Звери хотя бы освободились – а люди, пропавшие под сводами мертвых крон, так и не нашли покоя, примкнув к рядам темных духов. Ночное небо затянулось темными клочьями рваных облаков, чуть посеребренных звездным светом. Ветер гнал их по небу, словно деревенский пастух гонит отару овец на южные, залитые солнцем, луга. Разве что сквозь серую свалявшуюся шерсть небесных зверей проглядывали белые обломки ребер и черные внутренности неба, и пастух погонял их мертвой песней обломанного рога, который больше никогда не будет звучать переливчато и весело. Даэн поежилась, глядя, как беспокойные обрывки туч несутся куда-то вдаль – и словно шепчут: будет беда. Беда. Беги. Очертания постройки, к которой они медленно приближались, становились все четче, и пока что Даэн не ощущала опасности. Двухэтажное здание, заваливающееся на один бок, раньше было водяной мельницей – а теперь лишь ветер касался ветхого колеса, когда-то перекидывающего валы воды. На дне пересохшего русла тускло блестел скованный льдом ил. У самого берега на покосившемся плетне виднелись глиняные кувшины – и даже с такого расстояния Даэн видела черные трещины в них и темноту, выплескивающуюся из обрамленных острыми сколами дыр. Ветер пел в разбитой посуде и свистел в печной трубе, а сухая полынь под ногой вторила ему. Тени ветвей бежали по земле и, казалось, царапали подошвы сапог острыми когтями, пытаясь проникнуть под ткань. Атеа за ее спиной судорожно сглотнула и тихонько шепнула молитвенное слово Хартанэ. Даэн вполне понимала ее: старая мельница внушала тревогу и странный, ни на что не похожий страх. Впрочем, диких Птица не чувствовала – и то хорошо. Темнота сгустилась где-то у ног, превратившись в черное одеяло. Сухое былье, едва присыпанное снежной пылью, колко шуршало на ветру. Из раскрытых окон сочилась мгла, и рассмотреть, что было внутри, Даэн не сумела. Дверь, висящая на одной петле, жалобно поскрипывала, будто бы просила войти и зажечь огонь в стенах, давно не видевших света. Этот дом так истосковался по жизни, ему так хочется хоть крупицы ее, хоть глотка… Даэн вздрогнула. Эта мысль не принадлежала ей. Голос, эхом отозвавшийся в голове, был похож на ее собственный – но Птица знала, что мысль пришла откуда-то из внешнего мира. Она оглянулась на идущих позади девушек. Атеа подняла взгляд, и Даэн увидела, как блестят ее глаза, огромные и перепуганные. - Сдается мне, что это – твоя самая худшая идея, Даэн, - прошипела Птица. - Мне тоже здесь не нравится. Но вариант с открытой местностью гораздо хуже. К тому же, я ничего не чувствую – если у тебя есть какие-то опасения, то будь добра поделиться ими с нами. Атеа мотнула головой, но брови хмурить не перестала. Меред выглянула из-за ее плеча. - Сзади тоже все более-менее спокойно. По крайней мере, поблизости нет никого – ни живых, ни духов. Даэн кивнула, вновь бросая взгляд на старую мельницу. Они уже вплотную подошли к ней, и теперь оставалось решить, войти внутрь или нет. С одной стороны, ночевать в снегу им не впервой, но, с другой, ветер здорово кусался. Даэн не хотелось вымораживать кости и мышцы – кто знает, не придется ли им с наступлением утра бежать от преследователей, почуявших их ночью. С тяжелым сердцем женщина приняла решение: - Идем. Внутри никого нет, энергия чистая. Конечно, это не уютный постоялый двор, но нас хотя бы не заметят из лесу, если вдруг кто-то есть поблизости. Под ногой скрипнула доска, и Даэн взмолилась Хартанэ, чтоб прогнившее дерево не треснуло. Слишком громкий звук мог привлечь лишнее внимание, а потому ступать она старалась максимально осторожно. Как только Меред вошла следом за ними, Даэн позволила себе расслабиться и начала ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Очертания предметов проступали нехотя, будто бы кто-то неведомый рисовал пальцем на пепле, но вскоре Птица смогла осмотреться. Толстый слой пыли бархатом укрывал пол и все поверхности в комнате. Занавески, когда-то белые, рваным тонким саваном вздымались от малейшего дуновения ветра, и в сумрачном свете, льющемся из разбитого окна, танцевали пылинки. На разломанных жерновах виднелись тонкие запыленные желобки, обломки стропил врезались прямо в пол, и кое-где половицы вздыбились, словно шерсть на загривке дикого кота. Шаткие лестницы, уходящие на второй этаж, местами совсем обвалились, и взобраться наверх можно было лишь по торчащим из стен балкам. Даэн прошлась по комнате, оглядываясь по сторонам. Незнакомые ей механизмы давным-давно остановились, но запах железа и металлической пыли все еще витал в воздухе. Меред подтвердила ее догадку. - Раньше, наверное, здесь железо затачивали… - она задумчиво остановилась возле огромного круглого бруска, надетого на странного вида деревянную конструкцию. Даэн видела рычаги, крепления для перетяжек, то ли истлевших, то ли лопнувших от времени – и лишь могла догадываться, как работал замысловатый механизм, - И бревна резали, видать. Даэн с интересом наблюдала, как Меред обходит по кругу громадный станок с заржавевшим зазубренным лезвием, вонзившимся в прогнившее от времени дерево. - У отца в мастерской был такой – разве что поменьше… Да и поновее, - девушка усмехнулась, почти любовно глядя на механизм, - Отец однажды даже позволил мне рычаг крутить – то-то я радовалась… - Так что ж ты, порадуйся и сейчас, - язвительно отозвалась Атеа, - Покрути – видишь, в каком он хорошем состоянии, так и ждет тебя!.. Меред бросила на нее странный взгляд – Даэн почудилась в нем невыразимая тоска и немая обида. Атеа глядела на подругу с ухмылкой, но Коршун прекрасно понимала: девчонка хорохорится. Когда ей страшно, она всегда ведет себя вызывающе, не обращая никакого внимания на то, что может задевать чьи-то чувства. - Перья не топорщи, - хмуро глядя на нее, молвила Даэн, - Слишком уж ты, дорогая, много говоришь не по делу. И не к месту. Атеа с минуту сверлила ее пронзительным взглядом янтарных глаз, а затем отвернулась. Удовлетворенно кивнув, Даэн подошла к окну, становясь сбоку, чтоб тусклый звездный свет не выхватил ее силуэт. Черный лес был совсем рядом, и отсюда казалось, что он обступает мельницу со всех сторон, давит на нее. Белые пятна черепов, обращенных пустыми глазницами прямо к водяному колесу, пугали ее – но показывать свой страх Даэн не собиралась ни богине, ни Птицам, ни Мертволесью. Отойдя от окна, Даэн вскинула голову, оглядывая потолок, которого по сути-то и не было. Там зияла огромная дыра, острые обломанные края которой казались лучами неправильной звезды. Сквозь прорехи в потолке струились редкие полосы света, и Коршун видела крохотные клочки неба, лоскутами проглядывающего через прохудившуюся крышу. Что-то привлекло ее внимание, и Даэн тут же напряглась, становясь цельным ощущением. Дикие поблизости не бродили, но в висках набатом стучало: будет беда. Беда. Беда. В доме было спокойно – никого, кроме них, на старой мельнице не было. Даэн начала искать хоть какую-нибудь зацепку, которая могла так потревожить ее – и нашла. На балках, когда-то поддерживающих лестницу, слой пыли был точно такой же, как и всюду в доме. Но не везде. На обломанной доске примерно на уровне ее глаз остался длинный смазанный след, избороздивший тонкое пылевое покрывало. Даэн похолодела – кто-то был здесь, и совсем недавно. И вряд ли этот кто-то передвигался на двух ногах, раз след остался так высоко. Не паникуй. Это могла быть и птица. И доска, случайно упавшая сверху, да что угодно. Опасности рядом нет. Я же чувствую. Меред тоже смотрела туда. Молодая Птица завертелась на месте, озираясь по сторонам, а потом тихо позвала Даэн: - Вон еще, - Даэн, проследив за ее движением, уставилась на три борозды на балке пониже, - И вон там, - Меред указала на несколько крупных пятен на уцелевших лестничных ступенях. Атеа, прислушавшись к их разговору, подошла ближе и замерла, глядя на следы. Да, это явно не птица и не зверь. И не доска. Даэн огляделась. Вдоль стены к выходу тянулась прерывающаяся цепочка следов, будто существо передвигалось рывками, то ли уходя, то ли наоборот, прячась где-то в здании. Птица осторожно приблизилась к следам. Судя по всему, неведомое создание действительно пришло сюда и по остаткам лестницы взобралось наверх. И, возможно, до сих пор там прячется. Видимо, Птицы пришли к тому же выводу. Атеа глядела вверх, и руки ее лежали на Крыльях – Даэн видела, как четко прорисовались костяшки напряженных пальцев. Меред растерянно взглянула на Даэн: - И что теперь? - Не знаю, - откликнулась Даэн, на всякий случай проверяя, хорошо ли выходят из ножен лезвия, - Чувствуешь что-нибудь? - Да нет… И это сбивает с толку, - Меред запустила пальцы в волосы, и лицо ее посуровело, стало еще более жестким – и в то же время Коршун видела ее неуверенность и испуг, загнанный глубоко внутрь, - Мне почему-то страшно, Даэн, безумно страшно… Но опасности я не чувствую. Что-то не так здесь, что-то неправильное… Не нравится мне это место. - Оно никому не нравится, - Атеа резко развернулась и подошла к подножию лестницы. Осторожно ступив на хрупкую ступеньку, девушка оттолкнулась одной ногой, балансируя на кончиках пальцев и проверяя, выдержит ли древесина ее вес. На миг повернувшись к Даэн, Лебедь криво ухмыльнулась, - Меньше слов и больше дела, госпожа Коршун. Я не намерена бередить себе сердце, пока вы тут решаете, что же делать. Она принялась взбираться по разломанной лестнице, осторожно перенося свой вес на ногу, чтоб не свалиться вместе с прогнившими досками вниз. Бесова девка! Даэн с рычанием в один миг оказалась рядом и успела схватить Атеа за лодыжку. Девушка шумно вдохнула, чуть было не потеряв равновесие, но быстро взяла себя в руки и выровнялась. - Бес тебя забери, немедленно спускайся! Не хватало еще, чтоб ты свалилась оттуда, или чтоб тебя там разодрали в клочья! Лебедь умудрилась вывернуть ногу и тут же поднялась выше, туда, где Даэн не могла достать ее с земли. - Я никого не чую. И ты тоже. А мне, знаешь ли, нужно удостовериться, что все в порядке – я не хочу, чтоб какая-то дрянь свалилась нам на голову нежданно-негаданно. С этими словами девушка направилась вверх, прижимаясь к стене – там доски еще были закреплены на балках. Даэн заставила себя поутихнуть и погасила бешенство, начавшее подниматься пламенем в груди. Возможно, в действиях девчонки и был смысл. Атеа добралась до голых балок и осторожно, придерживаясь за стену, ступила на первую. Дерево выдержало, и Лебедь, подобно дикой кошке, продолжила карабкаться вверх. В темноте она больше всего походила на гибкую тень, скользящую следом за движением небесных светил. Даэн следила за ней, и сердце всякий раз екало, когда Атеа чуть кренило в сторону, и она принималась размахивать руками, чтоб восстановить равновесие. Впрочем, получалось у нее неплохо. Девчонка наконец добралась до прорехи, через которую можно было выбраться на второй этаж. Осторожно пригибаясь, Атеа выхватила левое Крыло и стремительно взобралась наверх, исчезая из поля зрения Птиц. Секунды потянулись, мучительно долгие и томительные. Меред заметно нервничала, то и дело заламывая пальцы и напряженно глядя туда, где скрылась Атеа. Даэн понимала ее – самой словно в сердце иголку воткнули: мало ли, что скрывалось в темноте. Сверху не доносилось ни звука, а потом вдруг с края досок посыпалась пыль, и вскоре в проеме показалась макушка Атеа. Девушка махнула им рукой, зазывая их к себе. Меред, заметно расслабившаяся, вопросительно взглянула на Даэн: - Думаешь, стоит? - Ну, иначе она нас изведет, - ответила Даэн, уже делая шаг к лестнице, как вдруг Атеа резко обернулась и отпрянула, исчезая где-то во тьме, а в следующий миг на месте, где она только что была, мелькнула чья-то тень. – А вот теперь, бес ее забери, точно стоит, - и Даэн буквально полетела наверх, не особо заботясь о том, что доски могут проломиться под ней, и на ходу вынимая Крылья из ножен. Медный молоточек в висках отбивал одно короткое слово. Беда. Беда.