Дикая охота. Полотно дорог.

Молодые пареньки в пестрых разномастных плащах перебрасывали друг другу шары из цветного стекла, умещавшиеся на ладони, и отблески пламени плясали на круглых полупрозрачных боках. Зеваки, обступившие невысокую сцену у камина плотным кольцом, всякий раз хором охали, когда один из шаров взлетал слишком высоко, по немыслимой траектории отправляясь в руки другого жонглера – и всякий раз мальчишки умудрялись поймать хрупкую фигурку и не дать ей разбиться. Меред, с минуту наблюдавшая за ними, покачала головой: оба скомороха работали грубо, неряшливо, и допускали оплошности, которые могли привести к провалу номера. Впрочем, пока что судьба благоволила ребятам – да и толпа не разбиралась в таких тонкостях. Для людей все происходящее казалось детской ожившей сказкой, капелькой радости, и никто бы и слова не посмел сказать о том, что мальчишки халтурят – даже если бы и заметил то. За стойкой, вытянувшейся вдоль одной из стен, расположилась пестрая компания артистов, наблюдающих за своими товарищами и тихонько переговаривающихся меж собой. Музыканты – невысокая полная женщина с флейтой и мальчишка с рыжими вихрами, бренчащий на лютне в такт, - сидели поближе к сцене, и городские жители, собравшиеся здесь, пританцовывали, наблюдая за выступлением жонглеров. В зале негде было и встать – народу собралось действительно много, и Меред, неловко продираясь через толпу за золотой косой Атеа, чувствовала себя не в своем гнезде. Атеа же, напротив, легко лавировала меж людьми, изящно обходя их и рассыпаясь в извинениях, если случайно задевала кого-то, и раздобревшие от присутствия скоморохов люди таяли от одной ее улыбки, пропуская ее к хозяину едальни. На Тэаргу, шедшую за ними, Меред даже не оглядывалась – ведьма могла быть совсем незаметной, когда хотела. Когда они наконец добрались до стойки, жонглеры уже размашисто кланялись людям, щедро разбрасывая улыбки и золото веселого смеха. Мальчишкам, судя по всему, еще не было двадцати, а потому они грелись в лучах этой минутной славы с искренней восторженностью детей. Меред знала это чувство – оно было сладким, смеющимся и до того приятным, что после выступлений ей порой и вовсе не хотелось спать, и только старшие Ранлу или Энья могли загнать ее в фургон. Старый Агар тогда лишь усмехался, щуря хитрые ясные синие глаза, и говорил – пусть играет. Пускай поет, играет, пускай делает все, что ей заблагорассудится – только пускай остается живой. Тогда она еще не понимала, что имеет в виду наставник – а вот сейчас, глядя на этих двух парней в цветных плащах, поняла. Играйте, дети холмов и дорог. Будьте всегда легки и светлы, несите людям радость – что еще вам, бездомным, остается? Атеа, перегнувшись через стойку, о чем-то беседовала с хозяином постоялого двора, но в здешнем шуме разобрать слов Меред все равно не могла. Мимо них ужом юркнул седовласый мужчина в синем кафтане с широкими рукавами, и Птица заинтересованно проводила его взглядом: синий был цветом сказителей. И точно – человек легким прыжком взобрался на сцену, и в общий гвалт вплелся одобрительный свист и радостные окрики. - Сказание о походе короля Эндара! - Троллева царевна!.. - «Море забрало их»! Мужчина широким жестом призвал толпу к молчанию, поднимая руки и разводя их в стороны, и васильковая ткань мягкими волнами заструилась по воздуху. Люди затихли, и Меред ощутила их молчание почти что на вкус: они ждали чудо, маленькую сказку, и взрослые сердца трепетали от предвкушения, дрожа в едином ритме и наполнившись единой мольбой. Человек оглядел зрителей, почему-то задержав взгляд на Птице, а затем загадочно улыбнулся, чуть склонив голову набок. - Как много знакомых названий я слышу – стало быть, здешние люди чтят свое прошлое, - народ вновь одобрительно загудел, и на этот раз сказитель не стал их останавливать. Дождавшись тишины, он деланно нахмурил широкие брови, подпирая рукой щеку, - И я даже не знаю, должен ли предлагать вам новую историю… - Отчего же и нет? – выкрикнула какая-то молоденькая девчушка, и люди поддержали ее: мол, всем известные сказания они и сами сбаять могли, а коли уж есть неизвестная никому легенда, то лучше ее пускай менестрель расскажет. Мужчина покивал головой, щуря ясные хитроватые глаза, а затем вздохнул: - Ну что ж, коль вы и впрямь хотите услышать… - он неуловимым движением достал из-за пазухи перевязь крохотных узких, словно трубочки, колокольчиков и вытянул ее так, чтоб все смогли разглядеть. Выражение его лица стало задумчивым, почти что печальным, - Никто и не знает, что это – новая байка, родившаяся на рассвете нового дня, или забытая всеми быль, которую теперь никто и не упомнит. Эту сказку напел мне ветер, когда я прогуливался по стеклянным садам забытого эльфийского города Эредана. Лишь туман нынче бродит по белокаменным дорожкам среди полуразрушенных беседок из фигурного стекла и сонных, навеки уснувших деревьев. Там я блуждал в одиночестве, и печаль покинутой земли текла по моим венам, смешиваясь с моей кровью. Сумерки ступали следом за мной, и последние лучи солнца танцевали внутри цветных стеклянных колонн, расцвечивая дорогу под моими ногами. Тогда была осень… Птицы летели прочь, за моря – я слышал их хриплый клекот в вышине, и тоска заполнила все мое сердце. Но в том безмолвии я вдруг услышал тихий-тихий, едва различимый звук. Вот этот, - во второй его руке, выскользнув из рукава, появилась тонкая металлическая палочка с узорной резьбой на полых боках, и сказитель легонько тронул ею один из колокольчиков. Тихий нежный перезвон разнесся по залу, и Меред невольно пригляделась повнимательней к перевязи: простая скоморошья безделушка не могла издавать такой звук – молодая женщина хорошо знала, как поют колокольцы бродячих артистов. Неужто и впрямь эльфийская? Мужчина между тем продолжил, - Музыка ветра. Раньше, еще до того, как люди научились строить города и корабли, эльфы уже творили такие колокольчики и развешивали их в своих садах, поднося их песнь в дар небу. Ветви деревьев были украшены перевязями, и волшебная музыка лилась из каждого уголка заповедных эльфийских земель. Говорят, в Аларисе, что за лесами и горами, до сих пор звучат эти напевы – но вряд ли люди услышат их вновь… Быть может, только в покинутом, опустевшем Эредане – да еще здесь, в этом зале. Мы с вами счастливцы, любезные мои друзья. Он тонко улыбнулся, прикрывая глаза, а Меред про себя восхитилась: сказитель отлично играл. Невозможно было усомниться в его искренности, невозможно было отвести глаз от дивных хрупких колокольцев, на чьих длинных боках танцевал свет. И Птице вдруг стало очень интересно, что же расскажет менестрель. Судя по всему, сказание будет эльфийское – но не «Море забрало их», и наверняка не «Королева Осени», и не «Песнь о Леаре-Незабудке». Что же тогда? В тишине тихонько пела лютня, наигрывая дивную мелодию – не печальную, но пронизывающую до самых глубин. Собравшаяся толпа молчала, и в блеске их глаз Меред видела почти детскую жажду чуда. Менестрель вновь тронул колокольчики – на этот раз тонкими длинными пальцами, и те отозвались нежной песней, сплетающейся с перезвоном струн. - Я взял их с собой, но ночь настигла меня прямо на руинах Эредана, и мне пришлось заночевать там, в тиши древнего города, - продолжал мужчина, глядя в пространство перед собой. Если бы Меред не знала, как учат скоморохов, то точно поверила бы, что он вспоминает, - И был у меня сон – из тех, что и не сны вовсе. Память Эредана – вот что это было! – он вытянул руку, удивительно изящную, и отблеск колокольчиков лег в его ладонь так, словно он поймал свет, - Эредан рассказал мне то, что расскажу вам сейчас я. Казалось, и свет в зале померк, будто кто-то чуть притушил огонь в очаге. Меред бросила взгляд в сторону огня и увидела, что два паренька-жонглера затянули камин черной плотной тканью, и сквозь нее пламя едва-едва видно. Но по потолку танцевали крохотные пятнышки света, и люди в толпе, заметившие это, восхищенно охали и негромко переговаривались друг с другом, указывая вверх. Меред невольно улыбнулась: она очень любила такие фонарики. В их сплошных граненых боках прорезали маленькие отверстия, силуэты сказочных существ, пейзажей, а внутрь ставили свечу. Скоморохи медленно крутили фонарики в руках, и тень играла со светом на стенах, создавая перед глазами смотрящих сказку. Сейчас все в зале видели звезды, волшебным образом вдруг оказавшиеся в тесной комнатушке. Мужчина смотрел на зрителей, и глаза его отсвечивали лазурью. - Сколько зим нашему миру, сколько веков он прожил? Никто уже и не упомнит. Однако с самого рождения земли, с самого первого нашего вздоха на нас глядят звезды. Их очи холодны, и сумрачный свет их сердец серебрит облака, чертит сияющие дорожки на воде, застывает в каплях росы… - музыка стала тише, а голос сказителя – мягче, - Колокольчики напели мне странный сон, друзья мои. Я видел небо – черное, выкрашенное углем и сапфировыми тенями, и все это небо было усыпано драгоценными цветами. Цветами из стекла, из самоцветных камней, из серебра. Их острые лепестки напоминали лучи звезд, - менестрель усмехнулся краешком рта, не глядя ни на кого в зале, - И я бродил по небесному полю, вдоль облачных тонких троп, что проседали под моей ногой, словно мягкий пружинистый мох. Много я видел прекрасных цветов в той долине, касался их – и не мог сорвать. Я тянул к ним руки, но их острые холодные шипы искололи мне в кровь пальцы, а от каждого моего прикосновения лепестки их лопались. И им не было ни конца, ни края! Обернувшись, я увидел за своей спиной бесконечный простор, полнящийся осколками, и каждый из них сиял. «Это звезды!», подумал я, оглядываясь по сторонам. С земли мы видим их крохотными искорками, и никто не знает, что на самом деле небо усыпано драгоценным крошевом. И в тот миг, когда я понял эту истину, сердце мое заплакало – неужели я собственноручно уничтожил стеклянные цветы, превратив все в осколки? Но тут впереди забрезжил свет, и я, преисполненный печали, пошел туда, где все ярче разгоралось дивное серебряное зарево. Ночь расступилась, и я вышел на небесный луг, где на мягком облаке восседала юная девушка. Серебро ее волос лунными нитями спадало с кромки белоснежных туч и проливалось на землю сиянием, в глазах, безбрежных, словно синее море, плескалась волнами печаль, какую мне вовеки не дано ни понять, ни даже вообразить! А в белых своих тонких руках она держала последний уцелевший цветок. В тишине, повисшей в зале и заполненной лишь тихим напевом струн, невесомо прошелестело: - Ложь. Никто, кроме нее, не услышал брошенного слова – внимание толпы целиком и полностью принадлежало седовласому мужчине. Меред повернула голову: Тэарга сидела на высоком стуле рядом с Птицей, сложив узкие ладони на коленях, и лица ее по-прежнему не было видно. Меред нахмурилась – неужели ведьма знала эту историю? Сама девушка слышала ее впервые, хоть и немало проходила со скоморохами… - Я подошел к ней, - сказитель чуть наклонился вперед, и колокольчики в его руках запели, замерцали волшебным серебром, - И, робея, все же обратился к ней. «В садах и городах моей земли…», молвил я, «…есть множество прекрасных цветов, что распускаются с приходом ночи, но ни один из них не смог бы стать равным тебе, ибо никогда я не видел такой красоты. И никогда – такой печали». Прекрасная незнакомка подняла на меня взгляд, и голос ее, наполненный соловьиными песнями и шепотами осенних ручьев, коснулся, казалось, моего сердца. «Ты, чужестранец, принес печаль в мой край. Твои неловкие, злые руки разрушили все, что я взрастила здесь. Остался лишь один, и нет для меня цветка дороже. Уходи скорее из моего дома, возвращайся в сады своей земли – мою же оставь мне и дай мне оплакать то, что никогда больше не расцветет. Уходи», - менестрель низко опустил голову, и голос его дрогнул, надломился, - Я проснулся в предрассветной тиши Эредана, опустошенный, в слезах. Горечь заполнила мою грудь, как отравленное вино наполняет кубок, и я молил небо простить меня – и весь род человеческий, за то, что мы, быть может, однажды и сделали. И не было конца и края моей тоски. Усталый, подавленный, я шел прочь из Эредана, и последние утренние звезды угасали в вышине надо мной – лишь луна провожала меня, и я понял, что она – последний цветок на небесном поле. Я ушел из эльфийского города и больше никогда не возвращался туда – однако унес с собой память, - он вновь коснулся колокольчиков, и те ответили нежным звоном. Менестрель окинул толпу задумчивым взглядом, опуская руку за пазуху, и медленно вытащил оттуда длинный, похожий на лепесток, осколок стекла. Блики света плясали в нем, касались его сверкающих граней, переливаясь всеми цветами радуги, и толпа стройно охнула. Мужчина улыбнулся, - И много позже нашел это в своем кармане. Осколок звезды из небесного сада прекрасной царевны теперь напоминает мне о том, как хрупка красота, и как неловки человеческие руки, способные самым легким касанием навеки разрушить ее. Берегите это знание, друзья мои. Берегите его. Нет! – он вскинул руку, когда кто-то из зала начал хлопать, а затем медленно прижал палец к губам, - Сохраните тишь до того, как звезды над нами не потухнут. Почтите вместе со мной эту память. Вымолвив это, сказитель прижал кулак с осколком стекла к груди и опустил голову. Затихла музыка, и танец пятнышек света на потолке замер, а затем и сами пятнышки исчезли, медленно растворившись в темноте. Мальчишки-жонглеры плавно убрали ткань, и зал вновь заполнился светом и – в тот же миг – радостными криками, громкими хлопками и свистом. Люди смотрели на него, как дети смотрят на волшебников, и некоторые девушки украдкой утирали рукавами глаза. Синеглазый менестрель улыбался им, раскинув руки, и кланялся – но с таким достоинством, словно сам был королем. Меред хлопала вместе со всеми – все же она могла оценить искусство мастера. - Да-а, - протянула Атеа, облокачиваясь на стойку и восхищенно покачивая головой. Музыканты уже затянули веселую плясовую, и народ начал пританцовывать, разбиваясь на пары, - Давненько я не слышала такой ладной сказки. Меред, вот почему ты мне такое не рассказывала? – она деланно надула губки, как и всегда, и Птица лишь развела руками. - Я не знала этой легенды – мой наставник не рассказывал мне ее… Хотя многие эльфийские байки мне знакомы – и эту точно упомнила бы… Тэаргавар, тенью соскользнув со стула, тихо молвила: - Твой наставник был мудрым человеком и не баял того, чего никогда не было. Такой легенды нет. Есть иная, и любой эльф из любого племени мог бы рассказать ее вам – кого бы вы ни спросили. - Небось, и ты можешь? – Атеа чуть сощурилась, плавно скрещивая руки на груди. Тэаргавар утвердительно кивнула. Узкие ее руки по-прежнему прятались в белых рукавах. Лебедь хмыкнула, а затем в своей манере взяла ведьму под локоть и церемонно повела ее к лестницам, ведущим в комнаты, - Вот и славно. Зимой рассвета ждать долго. Не откажешься потешить нас сказкой на ночь? Меред, поспешившая за ними, не видела лица ведьмы и не слышала, ответила ли та что-то – но почему-то не сомневалась: Тэарга расскажет. Эльфийская ведьма знала на удивление много легенд и былей, и всякий раз, когда она начинала что-то говорить, это оказывалось своевременным, словно женщина давала им маленькую подсказку для великой загадки, один из тысячи ключиков, который отмыкал лишь один замок из сотен – и нужно было его найти. Меред постоянно колебалась – с одной стороны, создавалось ощущение, что эльфийка все время держала их на ниточках, словно тряпичных кукол-марионеток, и это не нравилось Птице, но с другой стороны, почему-то ей казалось, что в загадках Тэаргавар нет зла. И внутри каждый раз радостно екало, когда вдруг Меред сплетала все ниточки разом и начинала видеть единую полную картину. Впрочем, со временем выяснялось, что полученное – лишь крохотная часть чего-то еще более великого, что пока что Птица не могла ни охватить внутренним взором, ни понять сердцем. В комнате Атеа сразу же плюхнулась на одну из трех узких кроватей, не потрудившись даже плащ скинуть. Меред поискала глазами свечу и уже двинулась было к невысокой табуретке, на которой стояла плошка с толстым огарком, когда Лебедь окликнула ее: - Постой, дорогая. Сказки должно рассказывать в темноте – не так ли, госпожа Знающая? – последние слова растянули ее губы в ухмылке. В сумрачном серебряном свете, льющемся сквозь стекло с улицы, Меред видела лишь очертания ведьмы – контуры ее плеч, скрытых серой тканью, тоненькую полосочку света поверх ее плаща, и легкую, практически незаметную, белую прядь, спускающуюся из-под капюшона на грудь. Тэаргавар, не глядя ни на Атеа, ни на Меред, медленно направилась к окну, и Птица увидела ее тонкую руку, вскинутую вверх и высвеченную лазурью. Невольно Меред опустила взгляд на свою ладонь – широкую, мозолистую, грубую даже на вид, иссеченную линиями так, словно девушка пережила уже добрую сотню зим. И как вы такие рождаетесь – легкие, изящные, хрупкие? Впрочем, на ум сразу же пришли Аллэи и Даэн, которых легкими назвать было никак нельзя. - Так, - молвила Тэарга, вырывая Меред из глупых мыслей, - Некоторые сказки сумрачные – это ты верно подметила, Птица Атеа, - ведьма присела на подоконник, в профиль к девушкам. Все ее движения были плавными, неуловимыми – она словно скользила сквозь воздух, Меред замечала это уже не первый раз. Помолчав немного, эльфийка чуть склонила голову, и белые нити ее волос колыхнулись, едва заметные в темноте. Тэарга изящно шевельнула пальцами в сторону свечи, и на фитиле ярко полыхнул язычок пламени, разгоняя тьму по углам, - Но наша легенда – не сказка. Это – наше сокровище, утерянное давным-давно. Меред, присевшая рядом с Атеа, успела заметить, как иронично дернулась бровь Лебедя. - Раньше, гласит эта легенда, племена эльфов были едины. Они умели говорить с ветрами, почитали друг друга на равных, жили одной семьей на далекой, благодатной земле. Единый язык, единые песни, города с застывшей вечностью, юные дети, видевшие рождение мира… Среди них был один, - краешек губ ведьмы чуть приподнялся, - Великий мастер, умевший создавать дивные вещи из камня и стекла. Грубый кристалл он мог обработать так искусно, что тот казался прозрачным живым цветком, распустившимся в ладонях эльфа. Его знали даже за пределами родного края, и слух о нем разошелся по всем сторонам света. И однажды – так говорила легенда – боги даровали ему удивительной красоты камень. Никто и не ведает, что это был за кристалл; рассказывали, что небесные властители взяли сердце звезды и отдали его эльфу-мастеру. Тот долго не приступал к работе, все думал, что же выточить из камня, пока наконец не увидел сон… История умалчивает, о чем было его видение, однако следующей же ночью мастер принялся обрабатывать камень. Он работал двенадцать дней, заплетая в грани солнечный свет, и вскоре миру явился невиданный цветок, - она отвернулась, и теперь Меред могла видеть лишь ее силуэт, укутанный в серую тяжелую ткань, - Цветок о сотне лепестках. Солнце, пойманное в грани, радуги, капли росы – в нем переливался и сиял свет. Всякое существо с чистым сердцем могло прийти к эльфу и поглядеть на дивный цветок, даже дотронуться до него. И все бы хорошо, если бы о том не прознал подземный змей, древнее зло, спящее в забытых норах. Он выбрался из своих пещер и устремился за горы и леса, чтоб добраться до мастера и забрать драгоценное сокровище. По пятам за ним шла смерть, войны и болезни, разрушения, и черная ночь легла на землю… - Это легенда об Изломе? – нахмурилась Атеа, перебивая ведьму. Меред тоже насторожилась: за легендами обычно стояло что-то большее, нежели красивая сказка, а слишком многое в рассказе Тэарги указывало на Дикую Охоту. Змей мог быть и прикрытием для темных духов. - Нет, - ведьма даже головы к ним не повернула, - Тот край не знал Изломов – было что-то иное. Схожее – но не Излом. Впрочем, никто и не знает ныне о том. - Ладно, - задумчиво протянула Атеа, - И что было дальше? - Дальше – змей явился к эльфу и потребовал, чтобы тот отдал ему кристалл. Но мастер отказался, и змей напал на него, обрушив всю свою мощь, весь подземный ужас на него. Из глаз его текла мгла и пламя, прожигающее насквозь камни и землю, и весь мир содрогался в агонии. Эльф сражался с ним – сталью, ворожбой, силой, однако все было бессмысленно. И когда казалось, что змей вот-вот победит, мастер вдруг вынул цветок, спрятанный у сердца, смеясь, словно ребенок, разгадавший сложную загадку. Сияние заполонило весь мир, и подземный змей закричал – свет ослепил его, и глаза его закрылись навеки. Израненный, он уполз обратно в свои норы, поклявшись однажды вернуться и отомстить, а цветок в руках мастера вдруг раскололся. Великое сокровище эльфийского народа превратилось в осколки. Голос ее постепенно стих, схлынул шелестом волн у подножий скал, и Меред запоздало поняла, что ждет продолжения. - И-и? – многозначительно спросила Атеа, наклоняясь вперед и внимательно разглядывая Тэаргу. Ведьма пожала плечами: - И все. Эти осколки были признаны защитой нашей земли, а потому мастер раздал их светлым князьям, чтобы те увезли их в свои города. Однако часть эльфов прокляла его – он создал сокровище, накликавшее беду на их дом. Они отказались от дара мастера и ушли, покинув свои родные земли в поисках иного края, - она помолчала, как-то долго и тяжело вздыхая, - Ушли за моря, за океаны, за высокое небо, за звезды… Я не знаю, куда мы ушли – и откуда. Знаю лишь одно: этим мы обрекли себя, согласившись на смертную жизнь. И, возможно, навсегда лишились того дара богов, что мог бы сейчас помочь нам. - Постой, - Меред нахмурилась, медленно поднимаясь с лежанки, - Постой-постой… А что за осколок был в руке у того сказителя?.. На одну минуту ей показалось, что где-то там прячется истина – в груди разлилось обжигающее тепло, так похожее на волнение, и почему-то хотелось подпрыгивать на месте. Неужели эльфийская легенда была правдой? Но Тэарга лишь покачала головой: - Стекло. Он держал в своих руках простую безделушку. Цветок мастера не спутаешь ни с чем, ни с каким драгоценным камнем – ибо такого камня вы никогда не видели. Атеа, что-то обдумывающая в это время, чуть сощурилась, глядя на ведьму: - Получается, что все нынешние эльфы Бар-эс-Тиллада – потомки тех, о ком ты рассказывала? Откуда они родом? Где их дом? - Знающие думают так, - эльфийка чуть повернула к ним голову – ровно настолько, чтоб они могли видеть ее губы, изогнувшиеся в горькой улыбке, - А где наша родная земля – не знает никто. «За морями, за океанами, за высоким небом, за звездными вратами…», - она вновь вздохнула – почти незаметно, - Память наша разбилась на осколки, как тот самый цветок. Горе тому народу, который забыл свою историю; горе тем, кто не помнит своей земли и звука своей речи. Мы отреклись от вечности, рассорились меж собой, изменили свой язык… Морские наши братья ушли в пучины вместе со своими городами и ныне спят там. С другими нас связывают долгие войны и взаимная ненависть, хотя раньше мы были повязаны кровью наших предков. Все забылось, и теперь эта история кажется всем нам легендой, волшебной сказкой, что на самом деле не про нас. Все мы знаем ее, впитываем с материнским молоком каждый образ и каждое слово тех песен, что еще остались нам от той земли – но и их постепенно забудут. Если уже не забыли. Останутся лишь сказки. Не драгоценные камни, а всего-навсего стекло. - Тем не менее, вы свободно общаетесь с нами, - как бы невзначай заметила Атеа, - В Лореотте вы говорите на общем языке, и чистый эльфийский я слышала от силы пару раз. О каком изменении тогда может идти речь, госпожа Знающая? Меред в который раз восхитилась тем, как умело Атеа выхватывает из разговора тонкие ниточки, на которые другие и внимания бы не обратили. Лебедь всегда подмечала какие-то незначительные, на первый взгляд, моменты и расставляла ловушки именно там, где надо. Правда, сейчас Меред не совсем понимала, что на самом деле движет ею – недоверие к Тэарге и ее словам или же простое любопытство и стремление отыскать истину. - Ваша культура удивительна, - ответила Тэарга, буквально соскальзывая с подоконника и выпрямляясь. Складки ее одежды колыхнулись так, словно она двигалась в воде, и отяжелевшая ткань напиталась влагой, - Она поглощает все, что хоть на миг коснулось ее. Мы не могли жить в изоляции – нам пришлось налаживать диалог со смертными, и ваш быт медленно врос в нас. На наших землях раньше не было границ – вы же их строили; пришлось и нам закрываться от вас, чтобы сосуществовать с вами. Вы создавали систему, и мы, как ее часть, не могли обособиться от нее. На нас влияло все: ваша речь, которую нам пришлось изучать, чтобы торговать с вами; особенности ваших ремесел, которые нам пришлось осваивать; ваш взгляд на мир и на явления в нем. Мы отдавали вам свои знания и умения, и вы охотно принимали их, в скором времени забывая об этом. Впрочем, это естественно – любое знание устаревает, ибо информация – это река, и мир – та же река. Знание не статично. Вы не могли зациклиться на том, что эльфы отдали вам. Здесь нет вины смертных – таковы законы жизни. - Еще бы вы попробовали приписать нам вину за свои глупости, - фыркнула Атеа, скрещивая руки на груди, - Не надо было вашим прабабкам искать лучшей судьбы. Тогда и проблем бы никаких не возникало! - Полотно плетет себя само, - отозвалась Тэаргавар, и Меред вскинула на нее глаза: от ведьмы веяло спокойствием и миром. Слова Атеа никак ее не задели, - Как ему хочется, так и плетет. Оно повело нить так, и никто бы не сумел этому воспротивиться. Боги много взяли с нас, запросив непомерно дорогую цену – однако и дали нам не мало. Смертным дарована жизнь со всеми ее красками, оттенками, радостями и печалями. Бессмертные застывают во времени и медленно каменеют, пока все их чувства не обращаются пеплом у их же ног, - эльфийка отвернулась от них, вытягивая руку на свет и оглядывая ее, - Я благодарна за этот дар и за это тело, которому дарован страх смерти. Я боюсь не успеть… не успеть очень многого – а значит, у меня есть смысл идти вперед и бороться, сражаясь за каждую крупицу времени. Значит, мне нельзя останавливаться и становиться камнем. Последнее она вымолвила очень тихо, и Меред почудилось, что за ее словами что-то прячется, что говорит она о чем-то, что было им невдомек. Ведьма стояла к ним спиной, недвижимая и тихая, словно статуя, а где-то внизу пела свирель, и ныне это казалось лишним. Атеа вновь подала голос – на этот раз ни нотки ехидства в нем не было. - Ты же говорила, что вы заплатили бессмертием за это… Я так поняла, что ты бы хотела вернуть себе вечную жизнь, отсутствие морщин навсегда, все такое – а сейчас говоришь о том, что благодарна за смерть? - Да, - ответила ведьма. По голосу Меред поняла, что она улыбается. - Ммм… Я не совсем понимаю, - пробормотала Лебедь, сдвинув брови к переносице, и Тэарга мягко оборвала ее: - Когда-то мы знали вечную жизнь – и не ценили ее, замирая и с каждым веком обрастая камнем. Мы стали утесами, замшелыми и древними, холодными, не-живыми. Мы начали существовать. Теперь же мы знаем смерть и быстротечность времени, и это учит нас ценить то, что нам отмерено, и стремиться возвратить утраченное. Ничто былое не возвращается в прежней форме – оно обретает новую, более совершенную. Мы хотим вернуть себе вечность – однако живую, яркую и настоящую, пластичную, светлую. Такую, какой она была в самом начале пути… Я хочу. В наступившей тишине чуть слышно раздавался шелест дыхания, да долетал гомон из нижних залов, приглушенный толстыми стенами и полами. Птицы смотрели на ведьму – а та даже не оборачивалась на них, словно их здесь и не было, словно она говорила сама с собой. - Хм. Ну, коль хочешь – делай, - Атеа быстро пожала плечами, как-то сворачивая тему и переводя ее в какое-то иное русло – слишком простое, слишком незначительное. Меред показалось, что ее слово стало острым камнем, разбившим хрупкий цветок тишины. И сейчас – впервые за всю жизнь – девушка по-настоящему ощутила, что ей стало обидно. Лебедь же, ни на кого не обращая внимания, широко зевнула, - Ладно, девицы, давайте-ка спать. Заболтались итак уже. А ты, - ее взгляд вновь метнулся к ведьме, изучающий и внимательный, - Возможно, не такая уж ты и… подозрительная. - Да. Возможно, - в тон ответила ей эльфийка, опираясь руками на остов окна. Больше она не проронила ни слова. Меред долго ворочалась на неудобном матрасе, пытаясь уснуть – и всякий раз, открывая глаза, она видела Тэаргу, все так же неподвижно стоящую у окна. Атеа видела уже десятый сон, мирно посапывая в подушку, а Меред все смотрела на эльфийку и все думала о том, что та рассказала. Нынче был странный вечер, не похожий на все предыдущие, будто что-то переменилось в воздухе – или же в самой Птице. Девушка по-прежнему не знала, доверять ли Знающей, по-прежнему не имела понятия, почему та идет за ними, однако что-то сейчас стало яснее, вырисовалось из перепутанных линий, и теперь Меред поняла, что не боится ведьму. Не верит ей, остерегается ее, сторонится – но страха не чувствует. Внезапно веки ее отяжелели, налились свинцом, а сознание начало проваливаться в мягкий, словно пуховое одеяло, сон. Последним, что она увидела, было легкое движение мягких рук, сбрасывающих с головы серый тяжелый капюшон, и белые, как снег, пряди волос, волнами рассыпающиеся по тонким плечам. А затем весь мир поглотила длинная зимняя ночь.