Дикая охота. Полотно дорог.

Пушистые кучи сена они разворошили и спихнули поближе к стенам, чтоб ненароком не подскользнуться. Даэн медленно расстегивала рубашку, усмехаясь и глядя, как Мара подтыкает подол длинной теплой юбки и ворчит о том, что это – самая дурная идея Птицы за все то время, что они путешествуют. - У нас нет времени на такую чепуху, Даэн, - говорила она – но косу переплетала, потуже затягивая пряди, чтоб не лезли в лицо. Коршун, оставшись в штанах и перетягивающем грудь полотнище, остановилась напротив нее, дивясь золотой щекотке, разливающейся возле сердца и обнимающей его со всех сторон. - Времени вообще нет, Мара – не ты ли говорила так? – ведьма сердито зыркнула на нее, и Даэн, смеясь, шагнула к ней, заключая ее в теплые объятия. Мара попыталась было вывернуться, но Птица бережно приподняла ее лицо и заглянула в серые, словно небо по осени глаза, сейчас мечущие искры, - У нас так мало времени, моя хорошая… Так мало. Неужто все это время тратить на разговоры о том, как тяжело и сложно заплел наши судьбы тот, кто там есть за облаками? - она с нежностью очертила пальцем контур ее губ, и ведьма сдалась, опуская взгляд и вздыхая. - Ладно. Ладно, - ее прохладная ладонь накрыла руку Даэн, а в следующий миг Мара отступила на шаг назад, покорно становясь напротив Птицы, - Что ж… учи меня, Танцующая. Только учти – ведьмы знают лишь шаманские пляски. - Шаманские? – с ухмылкой приняла игру Даэн, вынимая Крылья из ножен и протягивая Маре одно, - А это как? - Это – нагишом у костра, под луной, все такое, - Мара взвесила клинок в руке и один раз крутанула его кистью. Даэн тут же подметила, что удар у ведьмы не слишком быстрый, но она, по крайней мере, скорее всего знала какие-то основы обращения с оружием. Улыбнувшись ей, Птица неспешно повела плечами, разминая мышцы и заставляя тело включиться. - Здорово. Покажешь мне однажды? - Конечно, - Мара, заметив ее движение, принялась повторять за ней, внимательно и немного настороженно наблюдая. Двигалась она скованно, неуверенно, и Даэн невольно вспомнила свои первые занятия с Наставницами. Уж до чего она была деревянной в свое время… - Только это – редкое зрелище, середины лета надо ждать. - Ну, я терпелива, - Коршун вытянула руку с Крылом вперед и принялась рисовать в воздухе петли, с удовольствием ощущая тяжесть родного клинка и то, как напрягаются мышцы. Бросив взгляд на Мару, она прищелкнула языком, - Спину выпрямь-ка, не сутулься. И руку выше подними. Ведьма послушно выровнялась, все такая же зажатая, неуклюжая, а Даэн вдруг отчаянно захотелось смеяться, как в детстве, искренне и от души, а еще – сгрести ее в охапку и зацеловать, такую любимую и родную, такую нужную. Время для них замерло сейчас, время наконец-то сбросило свои липкие сети, и осталось лишь тепло маленькой комнатки и их крохотное счастье, совершенно нелепое и глупое на первый взгляд. Счастье пряталось в том, как смешно Мара оттопыривала локти, рисуя восьмерки в воздухе кончиком Крыла, как она прикусывала губу, как упрямо блестели ее глаза. Оно наполняло пропахший сладостью сухого сена воздух, заплеталось в тяжелую черную ведьмину косу и доверчивым мотыльком ныряло в зеленые рукава ее кофты, когда женщина закатила их, чтоб не мешали. Счастье было в том, что они делали сейчас. Через некоторое время Мара уже тяжело дышала, но губ не размыкала, чтоб попросить передышки. Ее пытливый взгляд провожал каждое движение Даэн, когда та изворачивалась, медленно показывала ей базовые связки, и все ей было интересно, все она пробовала. Юбка мешала ей, мешало собственное тело, не приученное к оружию – но Птице нравилось наблюдать за ней: во всех ее движениях скользило стремление понять – и сделать правильно. Она переспрашивала – совсем как ребенок, под руководством старших впервые делающий сложную работу, и всякий раз удовлетворенно кивала, когда то или иное получалось, или недовольно морщилась, если руки не слушались. Даэн, следящая за ней, ощущала себя Наставницей, к которой привели несмышленую девчонку – и в этом было что-то невероятно светлое. - Так, достаточно, - бодро подытожила она, опуская Крыло. Тело разогрелось, и Даэн с каким-то удовольствием отметила, что абсолютно не устала, - Сейчас подышишь – и попробуешь что-нибудь сделать. - Что? Напасть на тебя? – глаза Мары чуть заметно расширились, когда та не сумела совладать с собой, и ресницы ее дрогнули. Сердце Даэн пропустило удар: сейчас она, как никогда, чувствовала себя живой. И Мару – тоже. - Можешь попробовать, конечно, - она принялась баловаться, перебрасывая клинок из руки в руку, заводя его за спину, разворачивая и со свистом рассекая воздух, - Но учти – я выбью его у тебя из рук в первый же миг, а тебя уложу на лопатки. - А что тогда? – Мара пропустила мимо ушей ее шуточное самолюбование, холодно вздернув бровь. Даэн хорошо знала, что это – всего лишь маска, всего лишь одна из граней ее, а под ней прячется все та же диковатая босоногая девочка, которая во снах Даэн пускала по весне кораблики из коры в молодых звенящих ручейках и смеялась. Улыбнувшись нежному образу, Птица отступила на несколько шагов назад. - Потанцуй мне, - и, предупреждая вопросы, продолжила, - Мы пробовали с тобой несколько связок – их можно сочетать так, как тебе удобно. Каждая из этих связок – это, по сути, слово молитвы, с помощью которой мы обращаемся к Хартанэ. Нужно только найти ключ – и она отзовется. Вот здесь, - кивком головы она указала на грудь Мары, - Будет горячо, будет тяжело рукам, тяжело и как-то… сильно. Это как взять раскаленную сталь, когда она еще гибкая, но не обжечься. Когда ощутишь, что рука начнет тяжелеть – прислушайся внимательно: это может быть простая усталость, а может быть и ответ. Придумай свой танец сама, и, если он понравится Богине, у тебя все получится. - А если нет? – ведьма с сомнением посмотрела на Коршуна. Та пожала плечами: - Если нет – попробуешь снова, птенец, - поймав еще один хмурый взгляд, она расхохоталась и отошла еще чуть дальше, освобождая для женщины побольше места, - Давай-ка, Мара из Гарварны! Покажи Коршуну, на что ты способна! Ведьма несколько мгновений просто стояла, о чем-то думая, а затем, затоптавшись на месте, неуклюже подняла Крыло, смешно вытягиваясь вперед следом за ним и оттопыривая бедра назад. Даэн не сдержала вырвавшегося смешка, и Мара все-таки огрызнулась, недовольно взглянув на Птицу: - Это сложнее, чем кажется – оно гораздо тяжелее, чем я думала, - она вновь перевела сосредоточенный взгляд на Крыло. Даэн усмехнулась краешком рта и, спрятав клинок в ножны, скрестила руки на груди. - Я знаю. Но у тебя все получится. Расслабься и попробуй – это как с твоим Бессмертным: впусти в себя силу и позволь ей вести. Мара кивнула, все такая же собранная - и донельзя смешная. Даэн стоило огромных трудов удержаться от того, чтоб не схватить ее, плюнув на обучение, и не закружить, крепко держа в объятиях, чтоб та вырывалась и отпихивала ее руки… Впрочем, происходящее здесь и сейчас было шуточно-серьезным, и Коршун приняла самый серьезный вид, на который только была способна – лишь ощущала, как подрагивают кончики губ. Некоторое время Мара все так же топталась, изредка прикрывая глаза или наоборот, начиная озираться по сторонам. Даэн терпеливо ждала, гадая, как поступит женщина и что она сделает. Ведьма с Крылом смотрелась странно – впрочем, Даэн вспоминала себя и своих погодок на первой тренировке, и к горлу подкатывала теплая волна смеха. Они все когда-то были забавными ощипанными птенцами в желтом пуху, не умеющими ничего, кроме как галдеть да смотреть на мир громадными круглыми глазами. Сейчас же каждая из них заслужила имя – и это значило многое. За птичьими прозвищами стоял весь их путь, вся их сложная, трудная дорога, и Даэн очень хотелось дать Маре какое-нибудь имя. Пускай ненастоящее, пускай в шутку… Мара осторожно двинулась, медленно ведя Крыло сверху вниз и поворачиваясь направо – так аккуратно, словно боялась разрезать пространство остро отточенным лезвием. Даэн следила за ней, любуясь ее прямой спиной, слишком деревянной и напряженной, сведенными лопатками, слишком зажатыми, руками, слишком слабыми и медленными… Она была «слишком», она была «не до конца» - и Даэн любила ее всей собой, вот такую, любила так, как вряд ли любил кто-то на этой земле, да и вообще – среди всех звезд всех миров. Ведьма резко развернулась, а в ушах Даэн вдруг зашумело, загудело, и она смотрела во все глаза, как медленно падает черная прядь на ее лицо, как соскальзывает с острого плеча коса, как складки ее юбки путаются в ее ногах, то ли мешая, то ли подчеркивая ее странную красоту. Это совсем не походило на Танец – но Даэн было все равно. Люблю. Мара бросила на нее неуверенный взгляд через плечо и тут же отвернулась, делая шаг в сторону, как учила Даэн, и рассекая воздух вертикально. Огоньки в масляных лампах разом мигнули, дрогнув под стеклянными куполами, и свет лег на ее левую руку, вытянутую в сторону так, словно она держала в ней второе Крыло – или словно сама ее рука была настоящим птичьим крылом. Шаги у нее были резкими и быстрыми, но рукам не хватало сил, и Даэн знала почему-то, что Хартанэ не придет к ведьме – но ей так нравилось смотреть, как женщина Танцует. И ей было совершенно плевать, что та же Дамала проскрежетала бы, что это бес знает что, а не Танец – все равно. Ничего прекраснее в своей жизни она не видела. Люблю. Волосы ее растрепались, а спина взмокла – Даэн видела испарину, покрывшую нежный открытый затылок. Она даже не знала, сколько прошло времени с того момента, как ведьма сделала первый робкий шаг, и все не могла насмотреться на то, как она кружится. Когда женщина опустила руки и остановилась, Птица словно очнулась от странного сна. Затих шум в ушах, затихло все, и теперь она слышала лишь потрескивание огоньков в лампах да сбившееся дыхание своей Мары. - Я больше не могу, - признала ведьма, устало смахивая со лба мокрые пряди, - Видишь – это действительно сложно: у меня вот не получилось. - Ничего, - Даэн подошла к ней, мягко забирая из ее рук Крыло и пряча его в ножны на поясе. Ведьма сама привалилась к ней, разгоряченная, изможденная, и Даэн с наслаждением обняла ее, вдыхая ее запах, - Хартанэ приходит лишь спустя годы тренировок. Этому учат долго. - Почему ты не сказала? – пытливо заглянула ей в глаза Мара, упираясь ладонями ей в грудь и чуть поглаживая кончиками пальцев кожу. Даэн легонько поцеловала ее в висок, губами снимая сладкую соль с ее кожи. - Чтобы ты хотя бы попыталась, Мара, - она улыбнулась женщине, что нахмурила тонкие брови с красивым изломом и ворчливо отозвалась: - Я бы и так попыталась… - Ну конечно, конечно, - скрипуче передразнила она ведьму, и та, фыркнув, попыталась отстраниться от рук Птицы – но Коршун не отпускала, с нежностью глядя на нее. Привлекая Мару к себе, Даэн опустилась на ворох сена, усаживая ведьму на свои колени, - Иногда мне кажется, что тебе и впрямь пятьдесят лет, моя старушка. - Судя по тому, как ты держишь меня, еще иногда тебе кажется, что мне лет пять, - иронично прищурилась Мара. Впрочем, выпутаться из рук Даэн она не пыталась, и Птица лишь прижалась лбом к ее плечу, наслаждаясь тишиной, текущей по венам внутри них обеих. - Разве что пять тысяч – а то и больше. Ты гораздо древнее меня и всего сущего в этом мире, - Даэн ощутила, как прохладные руки ложатся на ее плечи и несмело трогают косточку у основания шеи, соскальзывают на ключицы и возвращаются обратно. В этом не было никакого вожделения – лишь теплая нежность мягких ладоней, и сквозь это прозрачное прикосновение Птица чувствовала любовь. Голос Мары прозвучал где-то над ухом, и в нем слышались искорки смеха: - И что же, заслужила ли я какое-нибудь имя своим Танцем? - Конечно, - улыбнулась Даэн, - Я буду звать тебя Фазаном. Пальцы Мары, перебирающие выбившиеся прядки на ее затылке, вдруг замерли. - Почему Фазан?! - Со стороны, Мара – не серчай уж – ты выглядела как Фазан, - со смехом Даэн уворачивалась от ее кулаков, что тут же начали колотить ее по плечам, - Очень серьезный и царственный Фазан, знающий себе цену, надо сказать! Ай!.. Они повалились на сено, и тычки посыпались на Даэн со всех сторон, и ей оставалось лишь с хохотом ловить руки ведьмы, пока та, возмущено кряхтя, словно рассерженный деловитый еж, избивала ее. Разве может быть так, чтоб тебя у меня – отняли? Разве могут боги, что правят всеми мирами, разлучить нас с тобой? Под спиной приятно кололись сухие былки, и сладкий аромат полей и колосьев, тянущихся к солнцу из теплой земли, пропитывал кожу, прорастая сквозь тело и стремясь к небесам, и над ними гудели толстобокие пчелы с пушистыми спинками в золотой пыльце, и мелкие дикие цветочки с синими лепестками терялись среди наливающихся жизнью стеблей… Коса Мары рассыпалась по плечам, и женщина рухнула рядом с ней, посмеиваясь и вытягивая ноги поверх ее ног. Даэн обняла ее за плечи, ощущая, как нежность наполняет все ее существо. - А если серьезно, - она повернула голову к Маре, легонько касаясь губами ее лба, - Я бы назвала тебя Синичкой. Молодой еще совсем, осторожной… Ты Танцевала очень… - Неуклюже, - буркнула ведьма – беззлобно, впрочем. Даэн мягко щелкнула ее по носу: - Нет. Очень… так, как Танцуют совсем птенцы – но при этом сознательно, взвешенно. Почему-то мне в голову сейчас пришла синичка… Знаешь, как будто она сидит на ветке, рябиновой, например, и гроздь такая алая, яркая… - И уже зима, - тихо продолжила Мара, устраиваясь на ее плече. Коршун хмыкнула: - Да, и уже зима – но только самое начало. И вот эта синичка сидит на ветке и смотрит на меня, клонит голову набок, а я протягиваю ей ладонь, на которой пшеничные зерна лежат. И она присматривается ко мне, перепрыгивает с ветки на ветку, подлетает к протянутой ладони – и тут же летит обратно к ветке, испугавшись моего вздоха. Но потом все-таки берет зернышки… Воцарилось молчание. Мара, рисуя кончиком пальца неведомые руны на животе Даэн, тихонько спросила. - А что еще ты видишь? - Еще? – Даэн задумалась на миг, - Хм. Не знаю даже… Понимаешь, я не то что бы вижу – так, приходит в голову всякое. Обрывками. Будто картинки. - Расскажи мне, - мягко попросила Мара, а затем добавила – совсем уж неслышно, почти бесшумно, - Дай мне поглядеть вместе с тобой. Просьба была странной, и почему-то Даэн вспомнила, как Мара впервые показывала ей видения – в их самую первую ночь, в белом городе пещерных эльфов. Как она пела свою колыбельную про дом, в котором шел дождь, и меж половиц прорастала дикая трава и рожь. Как свет скользил по ее бокам золотым перышком, и как красиво он танцевал на белой, нежной коже. Птица лишь крепче прижала к себе Мару, закрывая глаза и сосредотачиваясь на золотой искорке, прячущейся где-то в груди. Поначалу было темно и шумно, словно весь мир вокруг решил помешать ей. Однако Даэн вознамерилась подарить Маре сказку – если женщина попыталась Танцевать, то почему бы ей, Птице, не попробовать общаться с ней на языке видений? Мешали мысли, гудящие недовольным осиным роем, мешала тревога, ледяным кольцом сковавшая внутренности, мешало практически все – но Даэн упрямо гнала от себя любые эмоции и ощущения, и те кружились где-то внутри нее ворохом сухих листьев, пойманных вихрем. И вскоре беспокойный осенний ветер унес их, растирая в пыль и отпуская прочь, и Даэн наконец увидела в этой темноте внутри себя слабый сероватый отблеск. Не совсем понимая, что делает, Птица потянулась к нему, стараясь не мыслить и не раздумывать – и в следующий миг словно невидимая дверь отворилась, и стены рассыпались, размылись, а затем их и вовсе не стало. Цвели фиалки. Сизые сумерки робко ступали меж тонких берез, перешептывающихся друг с другом, и от земли тянуло прохладой – оно и не мудрено: в спутанной траве, мягкой, словно девичьи волосы, журчал ручей, ключом бьющий из-под огромного камня. Далеко в низину спускалась легкая дымка – казалось, она путалась в тонких паутинах, и из нее крохотные паучки плели свои сети, растягивая их меж замшелых корней, под которыми дети так любили прятать свои сокровища. Где-то в туманах мерцали огоньки – то светлячки поднимались из травы, зажигая свои фонарики. И пахло сладко-сладко, и в травах терялись бледные звездочки ночных фиалок, зацветающих в первые дни грозового лета… - Как красиво, - тихо прошептала Мара – Даэн ощущала ее теплую тяжесть на своей груди. Призрачный мир на грани сна и яви опасно дрогнул, грозясь снова стать жестким, неподатливым, но Птица удержала видение так, как удерживают пушинку, блуждающую следом за ветром. Кованая калитка с узорными завитушками-перекладинами, что потемнели от времени, была приотворена. За ней начинался старый сад, и пахло влажной землей, щедро напоенной дождями. Листья, зеленые, но уже тронутые первыми заморозками, клонились к земле под тяжестью капель, и прозрачная влага то и дело срывалась вниз, прокатываясь по изогнутым спинам травинок, а затем падала наземь, сливаясь вместе с животворящей черной материей, проникая в нее, впитываясь в нее, просачиваясь меж бахромы корней – и ниже, ниже, к самому огненному сердцу, чтобы там соединиться с пламенем и стать паром. Видение показалось ей обломком перламутровой раковины, который пенная волна подхватила с берега и унесла обратно в пучины: миг – и его не стало. Но затем щедрые воды великого океана принесли ей новый дар, и она приняла его, рассматривая так внимательно, как только могла, и стараясь не упустить ничего, ни единой детали. Здесь не было множества красок – лишь синь всех оттенков, от чернильной до бледно-сиреневой, поддернутой бирюзовой дымкой и россыпями звезд. Здесь не было тропинок – лишь белый туман, растекающийся пролитым молоком по небу. Я точно знаю, что это небо… Звезды сплетались, множились, и на лугах, усыпанных серебряными искорками, росли деревья из звезд, и меж них гуляли звездные создания, одетые в туманы далеких миров. Их глаза полнились светом, и они безмолвно глядели на тех, кто осмелился заглянуть в их дом. Как ты думаешь, это боги? Женщина с покрытой призрачным платком головой сидела на огромном валуне, глядя на странный алтарь перед собой. На круглом плоском камне чья-то рука вырезала спираль, длинную, закручивающуюся невероятно туго, и по желобу, повинуясь плавным движениям мягких рук, ползли капельки света, совсем медленно у края, и быстро - ближе к центру. Женщина легко поворачивала руку, и свет тянулся туда, где все ярче и ярче разгоралось солнце нового мира, такое ослепительное, что глазам было больно, а затем она подняла голову, и платок соскользнул с ее плеч, обращаясь в дымку, в туманные нити, что таяли прямо на глазах и опадали к ее ногам. - Что это? - просипела Даэн, ощущая, как возвращаются твердые жесткие стены, обнимают ее со всех сторон и не дают пробиться туда, к тем видениям. Птицу трясло, и почему-то сейчас ей было тесно в собственном теле. Она резко села, осторожно придерживая Мару, и повернулась к ней, вглядываясь в ее лицо. Глаза ведьмы были закрыты, но на губах блуждала нежная, почти невесомая улыбка. Несколько секунд она молчала, а затем хрипло ответила: - Это – мир, Даэн. Не видения – ты показала мне то, что происходит ныне. Не здесь – где-то. Быть может, в ином пространстве, в ином времени – но происходит. Бессмертный одарил нас с тобой великой милостью… - она наконец открыла глаза, и Даэн успела заметить, как гаснет звездное колесо вокруг ее зрачков, - Это – великая связь каждого мига, каждого «сейчас». Это то, как на небесах плетут узор… - она помолчала, а затем тихо добавила, - Красиво, правда? Видение совсем схлынуло, оставив напоследок сладкую дрожь в груди, и Даэн поняла, что прижимает ладонь к сердцу. - Правда, - шепнула она, вспоминая древние глаза незнакомой женщины, которая прямо сейчас где-то за тысячи миров отсюда ткала истинное волшебство, - Правда. У нее глаза речной воды, подумалось Даэн, когда Мара взглянула на нее. Как и у той, что рисует светом на камнях. Как и у самой жизни. В этой воде купался мир в самом начале своей жизни, в этой воде по осени тонули золотые листья, опускаясь на мягкое бархатное дно и засыпая среди озерных трав, в этой воде путники омывали усталые ноги, возвращаясь домой после долгого пути. И в этой воде ныне тонула Даэн, отдавая себя полностью прозрачному, невесомому потоку божественной силы, так похожей на быструю холодную горную реку. - Спасибо тебе за твой дар, - тихо молвила Мара, склоняя голову, словно Даэн только что поднесла ей корону. Сжав ее ладонь, Птица так же тихо ответила: - Спасибо тебе за твой. Тишина, мягкая и теплая, опустилась на них золотым куполом, а вокруг закручивались вихрями воды великого океана энергий, рябили цветными вспышками, омывали их руки и плечи, поглощали блики солнца нового мира, и прямо сейчас откуда-то сверху кто-то лил на них немыслимый свет, чтобы тот, пройдя сквозь материю, выжег все то, что должно было выжечь, и обратился воздухом, которым они будут дышать после того, как Колесо обернется.