For you, Caroline

Свежие простыни хрустят, как едва выпавший снег под ногами, что замел невысокую хижину буквально под крышу. Она потянется сладко, стараясь не потревожить спящего рядом мужчину. Подавит секундный порыв оставить на обнаженном плече поцелуй или запустить пальчики в растрепанные волосы, кажущиеся золочеными в первых лучах пробуждающегося солнца. Белая мужская рубаха на покатых плечиках и чашка горячего какао в ладошках. Усядется на подоконник, подобрав колени, будет долго-долго смотреть, как пушистые снежинки медленно опускаются вниз. Белое на белом. Столько света, что режет глаза и приходится щуриться, вглядываясь далеко-далеко, в невидимый горизонт. Туда, где, наверное, кипит жизнь и живут люди. Люди, оборотни, ведьмы, вампиры. Любое живое существо из плоти и крови, в существовании которых она теперь порой сомневалась так сильно. "Что, если больше нет совсем никого? Что, если в целом мире — лишь она и этот странный мужчина, что осыпает поцелуями и цветами (и где он их находит — в такой снегопад?), зовет себя Клаусом и смотрит порой с такой щемящей грустью? Что, если так было всегда, с зарождения времен? Что, если она больше не вспомнит? Что, если... если нечего вспоминать?" Взгляд — туманный еще ото сна, чуть задумчивый, чистый, соскользнет на его широкую спину, на ямочку на щеке, на мерно вздымающиеся плечи. Хмурая складка меж бровей, точно ему снится нехорошее что-то, рваный выдох и едва разборчивое: "Кэролайн?". Успокоится тут же, зарываясь лицом в подушку, что наверняка еще пахнет фрезиями. Он говорит, раньше ими был заставлен весь дом — не этот, другой. В большом, оживленном городе, а не этой глуши, где белка или олень — и те не частые гости. На столе у окна — разбросанные кисти и краски, акварели и наброски карандашом. Законченные и едва начатые, летящие штрихи, нежные оттенки, перетекающие один из другого. Кэролайн спит, Кэролайн смеется, Кэролайн дуется, Кэролайн кидается снежками... всегда и везде она — Кэролайн. Когда-то, должно быть, было иначе? Зачем-то он увез ее прочь от всего мира, спрятал в этом домике, затерянном где-то средь гор? Она до сих пор не знает даже, в какой стороне света находится и как попала сюда. Не только ведь в обширной потере памяти дело? Не в том, что она забыла всю свою жизнь — подчистую. Клаус говорит, это следствие какого-то темного заклинания древних ведьм. Клаус говорит, они всегда были вместе. Клаус говорит, что никогда за свою тысячелетнюю жизнь так не любил. Кэролайн знает: не врет. Она распознала бы ложь по сбившемуся дыханию, по изменению зрачков. Пусть он — первородный вампир, и его сердце столетия как не бьется. Но и у него есть свои привычки и слабости. Его главная — это она, Кэролайн. Кэролайн знает: Клаус не врет. Как знает и то, что любить кого-то сильней она не смогла бы. Сердце — даже мертвое сердце вампира — врать не умеет. Клаус не врет, но говорит ей не все. Она слышит это в торопливо оборванных телефонных разговорах, когда выходит из ванной, видит в его задумчивых, отрешенных взглядах — так, точно порой он уносится мыслями далеко-далеко, в мир, где нет ни ее, ни любви, что связала двоих неразрывными узами. Там, где в его жизни только кровь и лишь смерть. Там, где у нее — друзья, увлечения, общественная работа и вечеринки. Там, где они не могли быть собой. Иногда ей кажется, она вспоминает твердые цепи на запястьях, солнце, снимающее кожу слой за слоем, деревянный кол, вжимающийся в плоть точно над сердцем, невозможную боль, давящую голову стальными тисками, а еще рубящий шепот на каком-то древнем наречии... осознание близости смерти. Иногда ей кажется, вот, еще одно небольшое усилие, крошечный шаг, и она ухватит птицу за хвост, уцепится за ту самую нить, что поможет распутать клубок. Ничего. Клаус вздохнет, переворачиваясь на спину. Распахнет глаза, серые, как растопленное серебро или низкое, предгрозовое небо. Сразу же найдет взглядом уютно устроившуюся на подоконнике девушку и будто бы расслабится, сбросит напряжение, перестанет выглядеть сжавшейся пружиной или бомбой, готовой вот-вот рвануть. "Почему ты так всегда тревожишься, Клаус?" — Доброе утро, любовь моя. Как спалось? — Ты же знаешь, что хорошо. Разве у нас бывает иначе? Улыбнется лучезарно и солнечно, стараясь не слышать звонкий колокольчик тревоги, пряча его глубже, на самое дно подсознания. Нырнет под одеяло, прижимаясь к теплому телу, обвивая руками и накрывая губы губами. — Неужели, соскучился? — Ты же знаешь. Мне всегда тебя мало, моя Кэролайн. * * * Через час или чуть больше из душевой будет доноситься плеск воды, а лицо древнего точно замнется. Будто в нем погас какой-то внутренний свет, словно он нацепил стальную, холодную маску. Или снял предыдущую... что осыпалась осколками под ноги сразу, как только Кэролайн вышла из комнаты. — ...постарайся короче. — Думаешь возвращаться? Квартал разваливается без короля. Враждующие группировки... и ведьмы... А стая не признает предыдущее соглашение, ссылаясь на отсутствие вожака. — Элайджа... — вздохнет, потирая устало виски, бросит искоса взгляд на закрытую дверь. — Я оставил тебя там решать все проблемы. Я не могу вернуться, ты слышишь? Фрея наложила чары на это место, и только здесь она не вспомнит... она будет со мной. Кэролайн... — Я понимаю. Ник... я на самом деле, но ты должен подумать о нас, о семье, о квартале. — Я думал о вас тысячу лет. Сейчас пришло мое время. Я должен идти, брат, разбирайся... И быстро оборвет звонок, швырнет телефон на кровать. Признаться во всем... позволить Кэролайн вернуться к обычной, нормальной жизни, отпустить... позволить ей вспомнить, что все, кого она когда-то любила, погибли, пав жертвами первозданного зла. Потерять ее... снова. Когда-нибудь... когда-нибудь Клаус расскажет... когда-нибудь Кэролайн будет снова ненавидеть его. Когда-нибудь... не сегодня. В конце концов, у них впереди — вечность.