For you, Caroline

Клаус знает, что рехнулся очень давно — буквально вчера, если брать в расчет всю его тысячу лет и еще пару-другую столетий в нагрузку. Клаус чувствует, как теплеет в груди, под рубашкой и глубже. Как что-то ёкнет и встрепенется. И заколотится быстро-быстро, как ополумевший барабанщик в баре Марселя. Сожмется в жалкий комочек и снова пустится вскачь, оглушая. Как будто он вернулся туда — в эпоху зарождения мира. Как будто он снова стал человеком и предвкушал радость первой схватки, первой победы, первого... поцелуя... Она не изменилась совсем — все та же девчонка, с гладкой, как атлас белой кожей. Золотистые пружинки волос, тонкий аромат ландышей и камелий. Четко очерченные яркие губы. Годы прошли, годы промчались с какой-то скоростью сверхзвуковой, но он все еще помнит их вкус и их мягкость, помнит, как они раскрывались навстречу, а эти вот тонкие пальчики блуждали в его волосах. Касался и целовал, срывая одежду. Не думал никогда о любви, хотя звал ее только так — любовь моя. Любовь моя. Мое мертвое сердце. Моя проклятая всеми богами и демонами душа. Луч света во тьме, единственный проблеск среди этой грязи, боли и крови. Все эти тысячелетия, моя Кэролайн. К э р о л а й н . Он никогда не был более жалок. Он никогда не был т а к и м . Только с ней. Он вырвал бы сердце любому, кто посмел бы назвать его слабым. Его — короля этого мира, всех бессмертных. Властелина всего мироздания. Вырвал бы сердце и украсил гирляндой из внутренностей изгородь у его дома, а она... А она притопнет каблучком, попеняет беззлобно на гору трупов посреди чьей-то гостиной, а потом вручит пачку влажных салфеток и велит убрать за собой беспорядок. Кого-то другого он бы заставил все это сожрать, а из ее рук принимает. Как будто обычно дело — первородный гибрид, оттирающий с чьего-то серванта остатки собственной трапезы. Майкл бы от души посмеялся. — Ты мог хотя бы звонить. Она очень скучает. Он бы подумал, что превратилась в училку в этой школе для оборотней, ведьм и вампиров. Вот только... это его Кэролайн, и годы ее не коснулись. Взгляд только — все такой же лазурный, как небо над Акапулько, — стал чуть глубже, мазнул по сетчатке кисточкой грусти... — Ей без меня лучше, ты знаешь. Я уничтожаю все, что люблю. Я безумен. — Знаю, что ты в это веришь, как какой-то фанатик. И я приехала, чтобы сказать тебе: пре-кра-ти. Хватит жалеть себя и называть ни на что неспособным. Майкл мертв уже годы и годы, очнись! А ты стоишь того, чтобы тебя узнавать. Она кричит. Она так прекрасна в гневе, и он опять замирает, любуясь. Боже, как он скучал. Боже — в которого он даже не верит — спасибо, что послал ее в день, когда даже не осталось надежды. Надежда... — Хоуп любит тебя, и ей тяжело. Я тоже знаю, что такое расти без отца. Я знаю и ты — как никто в этом мире. Как она делает это? Находит слова, как ключи, что один за другим отпирает замки, за которыми он давным-давно запер и надежду, и милосердие, и человечность. Отпирает замки, а потом отворяет дверь нараспашку, впуская внутрь, где лишь серая пыль и ломящая зубы сырость — чистый солнечный свет, свежий воздух, а еще веру в то, что все не напрасно. Впускает все это и выметает прочь жуткий страх, что глодал очень долго, вгрызаясь в нутро. — Я должен... что-то решить, разобраться. — Ты должен заглянуть внутрь себя, пока не потерял дочь, а дочь не потеряла отца. Знаешь, очень больно и страшно — терять того, кого любишь. — Я знаю. Знаю, ведь сделал это с нами... с тобой. Отпустил. — Встретимся на следующем родительском собрании. Клаус, ты все же подумай, — тряхнет локонами, и каблучки застучат по паркету — все дальше и дальше. Отпустил тогда. И сейчас... отпускаю? — Кэролайн, подожди! — окликнет уже у самых дверей. — Задержишься на день или два? Я должен закончить дела, а потом... составлю тебе компанию на обратном пути. — Вернешься домой? — Если позволишь показать тебе Нью-Орлеан, знаешь, я так долго думал об этом, планировал, представлял... Он говорил, что ее улыбка — самая яркая в мире? Он нарисует ее красками на холсте. Он не брал в руки кисть очень долго. Он очень долго... просто не жил.