i'm in drugs with you

Ron Pope — A drop in the ocean

Вокруг шум. Я почти верю, что я не в центре некогда любимого мной города, а на берегу океана. Его холодная вода обжигает кожу, будто до кости растворяя пропитанную ядом наркотиков плоть. Кажется, если я открою глаза, то увижу ледяной песок и грязно-серые волны. Увижу, что шум вокруг — это крики голодных чаек. Что ступни по самую щиколотку в смеси из крупинок песка и мелкой гальки. Что боль в спине и мышцах лишь от того, что я долго лежал под палящим солнцем, и моя бледная кожа аристократа не выдержала жарких лучей. Что тяжесть в руках и дискомфорт под ногтями от прилипшего песка. Ведь я строю замки с какими-то детьми, пытаясь поймать их улыбку. Боюсь спугнуть этих пташек, громко щебечущих у меня под носом. Я улыбаюсь им, желая получить что-то в ответ, и дети улыбаются мне. Так неестественно ярко и широко, будто просто не хотят показывать себя настоящих, но я быстро выкидываю все сомнения из головы. Потому что ко мне подходит мальчик со светлыми кудрями и протягивает ведерко с песком. На его голове тускло-синяя панама с широкими полями, а на по-детски выпяченный животик прилипло несколько мелких ракушек. Мальчишка поднимает голову и смотрит на меня такими ярко-серыми глазами, как плавленная сталь. Взгляд знакомый, даже родной, и что-то внутри заставляет меня сжаться от стального омута. Будто подсознательно я знаю, что ничего хорошего от этого мальчишки ждать нельзя, паника медленно захватывает меня. Вокруг поднимается ветер, но я не могу поднять руки, чтобы закрыть глаза от вихрей еще раскаленного песка, потому что я не могу двигаться. Другие дети громко смеются, тыкая в меня разноцветными лопатками, пока я тщетно пытаюсь освободиться от тяжести засыпающего меня песка. По телу разливается волнение, заставляя меня дергаться сильнее, но мозг отказывается что-то предпринимать, я просто бьюсь в конвульсиях. Ноги сводят судорогами, отсылая импульсы боли в голову, внутренности завязываются в узел, и меня начинает тошнить. Ком в пару секунд подкатывает к горлу, но я пытаюсь сглотнуть, чтобы дети не видели моего позора. Рот наполняется слюной, по желудку проходят спазмы. Один за одним, один за одним. Я почти готов выплюнуть из себя желчь, потому что знаю — мой желудок нещадно пуст. Но смех вдруг прекращается, и мальчишка в панаме делает шаг ко мне. Взгляд полон злобы, совсем не присущей маленькому ребенку, и эта необоснованная злость заставляет мой разум отвлечься на долю секунды — ровно столько, сколько понадобилось мальчугану, чтобы высыпать песок из ведерка на меня. Я кричу от боли в глазах и от нехватки воздуха, когда понимаю, что руки свободны. Делаю пару резких рывков и открываю глаза. Понимаю, что лицо мокрое от слез и сильного ливня, вот уж удивительно. Не сразу понимаю, что штаны тоже мокрые, только еще не от дождя, а от видений. Что ж, к этому я уже привык. И кто бы сказал три года назад, что сам Малфой смирится с тем, что обделался в штаны. Видимо, привыкнуть можно ко всему. Понимаю, что шум вокруг — далеко не чайки, а сигналы машин и крики прохожих. Грязные ругательства в мой адрес и звон монет около самых ушей. Надо же, даже просить не пришлось. Понимаю, что ступни в поношенных ботинках без носков. Что в ботинки набирается холодная вода, потому что щиколотки слишком худые и даже не занимают и половины пространства в голенище. Понимаю, что боль в спине от долгого лежания на голом камне. Сколько времени я лежу в таком положении? Кажется, что целую вечность. В какой-то подворотне, около мусорных баков, в немагическом районе Лондона. Однако, здравствуйте, я — Драко Малфой. Все вокруг кружится в извечном танце, я уже никогда не смогу остановить его и насладиться отсутствием движения. Уже давно мир рядом со мной отцвел и умер, но продолжает гонять запах гнили вокруг меня, будто добивая, но не давая умереть. Серость, кажется, въелась в кожу, теперь аристократическая бледность покатилась к черту. Я уже даже не пытаюсь отмыть грязь из-под ногтей и из складок кожи, из морщин. Собственно, какого хрена я буду делать это? Лишь бы сдохнуть к ближайшему вторнику, чтобы порадовать этих мерзких грязнокровок — они будут не против смерти последнего Малфоя перед годовщиной победы над злом. Хваленые гриффиндорцы и предатели крови оказались не такими уж и замечательными, а? Мне давно нечего терять или, еще чего, ловить в этом мире. Разве что поймать пару шприцов в вену?.. Стены идут разноцветными кругами, когда я встаю. Добраться бы до своего подвала, там бы стало легче. Ноги подкашиваются, и шум в голове только увеличивает громкость, от чего я мотаю головой. Зря. Падаю. Никаких ощущений нет, колени давно потеряли любую чувствительность, но ладони еще нет. Саднящая боль заставляет меня посмотреть на руки. Стекло, что может быть лучше. Вновь поднимаюсь, на этот раз опираясь на стену, когда вижу ее. Ее фигура кажется размытой и неестественно хрупкой, а лицо постоянно приобретает разный оттенок. Сейчас он чуть голубоватый, а секунду назад был ярко-желтым. В голове каша, но что она делает тут? — Надо же. Какие люди. Голос доносится откуда-то издалека, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что говорю я. Замечаю, что она вздрогнула, а теперь остановилась. Когда-нибудь ее любопытство сыграет злую шутку с ней. — Что, не узнала? — какого черта я вообще с ней разговариваю? Убирайся по-добру, по-здорову. — Малфой? Надо же, какая память. Голос все тот же по-детски наивный, даже немного родной — с былых времен остались лишь крохи от прежнего Малфоя. Как и от нее, наверное, тоже. Прежней Гермионы больше не существует. — А есть еще предположения? — Неужели? Сам Драко Малфой собственной персоной? А я-то думаю, куда ты подевался. Ее голос становится жестким. Так странно слышать из уст столь милой гриффиндорки такую интонацию в голосе. А война-то всех потрепала, да? — Брось, Грейнджер. Вали, куда шла. Почему-то хочется остаться одному. Или сделать так, чтобы она меня вообще не видела. Зачем я заговорил с ней? Уверен, она бы меня и не узнала. В горле неприятно запершило — нужна доза, и чем скорей, тем лучше. А денег кот наплакал. — Малфой, ты в порядке? Надо же. А в школе такой умной казалась. Разве похоже, что я в порядке? — Конечно. Не видно? Посторонись и дай мне дорогу, мерзкая...маггла. Язык не поворачивается назвать вслух ее грязнокровкой. В конце концов сейчас другие порядки. Может, и Грейнджер изменилась — вызовет какой-нибудь наряд. Хотя с меня мало чего можно взять, но все же. Черт ее знает. Температура вокруг почему-то меняется. Мусорные контейнеры пляшут кругом, меняя очертания с квадратных на овальные или ромбовидные, а забор из сетки ходит волнами. Во рту неприятный вкус чего-то сгнившего, хотя я давно ничего не ел. Кажется, позавчера была корка хлеба. Хватаюсь слабыми пальцами за каменную стену, ломая грязные ногти. Сил почти не остается, нужно убираться быстрее, пока ломка не началась. — Бывай, Грейнджер. Да, я смог дойти до угла. Да, шум становится невыносимее. В ноги будто впиваются тысячи игл, каждый шаг отдается эхом в пустой голове. Руку, на которую я опираюсь, обдает холодом, и я ёжусь. Кожа покрывается крупными мурашками, которые болезненно сходятся у позвоночника. Понимаю, что времени у меня почти не осталось, потому что ноги подкашиваются. От затылка до пят тянется невидимая струна, стягивающая внутренности в узел, и меня будто парализует, когда я падаю на мокрый асфальт. Боюсь, что меня могут заметить, боюсь, что опять начнутся издёвки и плевки в мою сторону. Паника настигает, когда вдруг становится темно, а в ушах настолько шумно, что я ничего не слышу. Будто поместили в камеру с ненастроенным старым радио и оставили подыхать. Что-то происходит, какая-то суета вокруг меня, уверен — это те дети с побережья опять насмехаются надо мной, желают показать, что я на самом дне. Я не вижу их лиц, только очертания и яркие круги, будто отблеск солнца в океанской воде. Они говорят слишком громко, я не понимаю их, этот монотонный гам убивает меня. Кажется, еще чуть-чуть, и из ушей польется кровь, а стая черных воронов будет долго глумиться надо мной. Крича и издеваясь, совсем как те дети с побережья. Внутренности опять связывает в узел и потом резко отпускает, от этого меня начинает сильнее тошнить, и я снова боюсь, что кто-то есть рядом. Какая-то серая завеса передо мной, она не дает дышать глубоко. Легкие будто наполняются тягучей жижей, когда я делаю вдох, но это странное чувство не пропадает, а только усиливается, и я начинаю паниковать снова. Сердце колотится, как будто я бегу безостановочно уже несколько часов, а сил все меньше. Я не могу двигать руками и ногами, я будто обвязан путами, паника не отпускает. Я точно знаю, что в этом виноват тот мерзкий мальчишка с серыми глазами, и уже почти кричу от страха, когда вдруг все прекращается. Чувство напряжения резко уходит, и спазм внизу живота твердит лишь о том, что мои штаны вновь подверглись загрязнению.