And the Rose said to Me

Мой друг навестил меня одним воскресным утром, когда моросил дождь. Он пришел в мою квартиру на улице Линдли без зонта и отвлек меня от написания статьи, которую я готовил для еженедельной публикации. «У меня есть, что рассказать тебе», - с мольбой в голосе сказал он. Мы не виделись с ним шесть с лишним лет. - Садись, - ответил ему я и потянулся к чайничку со свежеприготовленным чаем, а друг упал в кресло с тоской в глазах. – Как у тебя дела? Я ничего не слышал о тебе… - … два года. - Нет, боюсь, что шесть. - Так долго? – он распахнул свои большие глаза, дождевая вода стекала по его лицу, словно размытые краски на мятом холсте. Я протянул ему платок, чтобы исправить его положение, и поставил перед нами две фарфоровые чашки. Мой друг очень повзрослел за то время, что мы не виделись, его глаза были полны глубокой печали, смятения, которое нельзя было ничем измерить или успокоить одними лишь словами. Мне казалось, что он был не здесь, не со мной, что дух его остался где-то снаружи, застывший во времени на безымянной дороге, конец которой видел лишь он один. Он очень отличался от того человека, что я знал раньше. - В последний раз, когда ты приходил ко мне, - начал я, - ты только получил работу в том поместье под цветущими холмами… Как оно называется? - «Цветущие Ромашки», - на автомате пробормотал он. - Вот. Ты всё еще работаешь там? - Нет, я ушёл в прошлом месяце и с тех пор я безработный. - Почему? Что заставило тебя уйти? Он посмотрел на меня, взглядом будто умоляя найти для него способ, чтобы начать говорить. Вместо ответа на мой вопрос, он взглянул на беспорядочную кипу бумаг на моем столе и слегка махнул рукой в их сторону. - Ты всё еще пишешь? - Ох… Лишь небольшие колонки для газет, ничего такого. Он кивнул. Несколько дождевых капель упали на его колени. Мне стало жаль его, и я поспешил скорее вернуть его на землю. - Кёнсу, - позвал я, и звук моего голоса в тишине заставил его подпрыгнуть на стуле. – Что с тобой случилось? Он колебался. - Это то, о чём я хотел поговорить с тобой, - ответил он. В прошлом я никогда не видел его таким разбитым. - Сейчас? - Скоро мне нужно уехать, - прошептал он. – Не сейчас, но уже очень скоро. Поэтому я пришел. - Куда ты едешь? Он покачал головой. - Ты позволишь мне рассказать, что случилось, прежде чем я уйду? – спросил он. Мольба в его голосе была слишком отчаянна, чтобы я смог отказаться. Поэтому я позволил ему говорить, и это было моей самой большой ошибкой. Я позволил ему говорить, и он поведал мне рассказ, впечатляющий рассказ, который я не смогу забыть, как бы ни хотел этого. Бог знает, я был бы счастливее, не расскажи он мне ничего в тот день. Бог знает, я должен был закрыть ту дверь несчастий и странных происшествий, когда у меня был шанс. Я должен был быть плохим другом и выгнать его под дождь, не позволив допить свой чай. Теперь люди, о которых он рассказал мне, кромсали мою душу, их трагические воспоминания врезались в мои мысли, словно уничтожая их. И мне ничего не оставалось сделать, как записать его собственные слова. Чтобы забыть. Или, возможно, предостеречь. Одним воскресным утром, когда моросил дождь, мой друг пришел ко мне, чтобы рассказать мне историю. Он рассказал мне о поместье «Цветущие Ромашки» и о людях, что жили там, на холме, изолированные от всего мира. Он рассказал мне о семи братьях, каждый из которых был очень красив. Эти люди жили в мире тайн. Они обитали среди цветов, ярких и сломленных, в опьяняющем аромате, который их мир донес до меня, я потерял самого себя и начал чувствовать их боль, словно свою собственную. Кёнсу, ты знал? Знал ли, что когда ты, сгорбленный, ушёл из моей квартиры, я был тем, кто проживал твои мгновения в «Цветущих Ромашках»? Что я, кто сидел и писал эти отчаянные слова, пока снаружи лил дождь и мир двигался дальше, не знал о твоем уходе? Было ли это причиной той раскаявшейся улыбки на твоих губах, когда ты уходил? Мой дорогой друг Кёнсу… Ты жесток в своей невинности. * Одним воскресным утром, когда моросил дождь, мой друг пришел ко мне, чтобы рассказать мне историю. Он пришел рассказать мне историю.