And the Rose said to Me

У меня нет особо четких, хронологических воспоминаний о том, что я испытал во время моей работы в «Цветущих Ромашках». Мне кажется, что понятие времени в этом доме искажено. Люди в нём жили в приостановленном фрагменте, они никогда не чувствовали потребность отслеживать проходящие дни и принимать участие в том, что общество прозвало естественным течением жизни. Начало и конец их мира ограничивались их домом и садом. Видели ли они что-нибудь еще? Я не знал. Я видел, как лишь двое из них время от времени покидали поместье. Это были Чунмён и Сехун. Кроме них и остальных работников, вроде меня, все остальные предпочитали оставаться за пределами ворот. - Мы можем выходить в любое время, - однажды с уставшей насмешкой сказал мне Чонин, - нет никаких правил касаемо этого. Но жители этого сказочного дома редко покидали его. Они были не готовы к этому, как я уже могу сказать сейчас. Это правда – семь братьев, живущих в этом особняке, были несовершенны. Они были не просто изъянами. На самом деле они были неадекватными людьми, ужасно неадекватными, с пробелами в тех областях, что делали невозможным их существование среди нормальных людей. И я считаю, что в этом-то и было все дело. Речь шла о незначительных мелочах, таких как звон церковных колоколов в течение всего лета; или гордые приветствия лягушки росистым утром; дни, когда мы услышали первую песню ласточек, вернувшихся домой с юга после долгой зимы. Речь шла об одиночных надгробных плитах на холме, окруженных подушками из немых цветов, пока там спал кто-то без имени. Возможно, наиболее важным, о чем шла речь, был особняк «Цветущие Ромашки» в целом, который, в конце концов, был уроком несовершенной и хрупкой красоты. Сейчас это пустой звук для меня. И мои воспоминания идут словно пятнами и разрознено, но с ясными вкраплениями мечтательности. Словно смотришь на ладонь, погруженную в воду. Можно увидеть очертания пальцев, но всё искажено, усовершенствованно, эфемерно и несколько приукрашено. Именно вот так я помню свои рабочие дни в «Цветущих Ромашках». И так я помню то меланхоличное послеобеденное время в залитой солнцем гостиной, где мы с Чонином прятались в тени кипариса и делили моменты слабости, когда я желал быть ближе к нему, а он – ко мне. - Хватит причинять себе вред, - я помню, как однажды сказал ему, выбивая таблетки из его холодных рук. – Ты уже постарался. Этого более чем достаточно. И не обратив внимания на мои слова, он вытащил табурет для пианино и похлопал по кожаному сидению, приглашая меня сесть рядом с ним. Он словно тихо говорил мне, что всё было в порядке. Потому что, в конце концов, мы были одинаковы – он и я. - У каждого свои проблемы, Кёнсу. Никто здесь не совершенен, - однажды сказал мне Чондэ, не моргнув и глазом. Это была тяжелая и несгибаемая правда, и я желал, чтобы он оставил её невысказанной… Разве это важно, что все они были ущербными и несовершенными? Я тоже был ущербным. Несмотря на все их недостатки, Чонин и остальные были самыми прекрасными людьми, которых я когда-либо встречал.

~*~

- Первое, что ты должен знать, это то, что в этом доме живут семь братьев… - сказал мне главный садовник Чондэ во время осмотра поместья, чтобы я смог лучше узнать о своих будущих обязанностях лакея. – Семь. Следи за этой цифрой, хорошо? Иногда тебе будет казаться, что их здесь меньше. Июнь уже выглядывал из-за угла. Я сошел с поезда утром того же дня в сопровождении моего жалкого багажа, всё еще чувствуя легкое головокружение, когда оливковые аллеи провожали меня от деревни до места моей новой работы. У наших ног, пока мы стояли перед величественными металлическими воротами сада, дружно гудели медоносные пчелы, а листья тощих кустов шумели, словно перешептываясь. Особняк под названием «Цветущие Ромашки» располагался на холме с его маленьким тоскливым крыльцом. Он величественно возвышался над нами, и кепка Чондэ соскользнула с его макушки, заставляя схватиться за нее, пока я смотрел в его смеющиеся глаза. - Второе, что ты должен знать, - сказал он с небрежным оскалом, - это то, на самом деле они не братья, несмотря на то, что они так говорят. Они не связаны по крови. У них даже разные фамилии. - Тогда почему их называют братьями? – машинально спросил я, чувствуя, что проявляю любопытство активнее, чем, вероятно, следует. - Кто знает, - Чондэ пожал плечами. – Соседи забыли. Никого не волнует это, кажется, что они просто так выросли. Мне показалось странным то, какие он подобрал слова. - Забыли, - сказал я. - Ну, да. - Но ведь это не то, что так просто забыть. Он снова пожал плечами. - Ты единственный, кто говорит подобное… Это волнение долго не продлится. Вот увидишь. Раньше я думал, что это довольно своеобразная фраза. Но однажды утром меня действительно перестало это волновать. Как мне между делом объяснили, нас было десять; лакей, повар и садовник, которые заботились о них семерых - десять слуг были заняты не столько самими братьями, сколько огромным размером поместья, которое требовало ежедневного ухода и нашего постоянного внимания. «Цветущие Ромашки» был неземным особняком, я буду повторять это до самой смерти – кукольный домик, который поселит в душе затяжную ностальгию, пока ты будешь находиться в нём. Даже сейчас я поражен его особым великолепием, что сохранилось в моей памяти. Его дверь была словно дверью в мир прошлого или окно в сказки о завтрашнем дне, а может быть и сочетанием этого и многого-многого другого. - Это главный вход, ничего особенного. В окне слева – фойе, - быстро перечислял мне Чондэ, пока мы стояли перед портиком дома. – Прямо над ним – балкон – спальня Ифаня. По соседству – Чанеля. - А выше? Те стёкла под самой крышей? - Что? Это веранда. Я вытянул шею, чтобы рассмотреть её. За стеклом, под треугольной крышей, мне показалось, что я увидел чью-то тень. Опустив голову и положив руки на деревянную балку крыльца, я взглядом проследил в сторону сада. - Великолепный, - признался я, - мне нравится. По хитрому взгляду Чондэ я понял, что он совсем не удивлен. - Вскоре ты влюбишься в него еще сильнее, - просто сказал он, - я уверен. Это случается с каждым. Насколько я помню, деревянные балки крыльца были окрашены в очень приятный васильковый цвет. В честь его говорящего имени, «Цветущие Ромашки» приютили у себя цветы всех видов: гиацинты, тюльпаны, маки, кусты форзиций – все они выстраивались в аллеи, смешиваясь с рядами гвоздик и ромашек. Я помню, как очень часто находился под гипнозом этих ромашек, может потому, что они казались мне очень заманчивыми и невинными. С другой стороны огромными пятнами расцветали розы, оживленные, темные и пугающие. Фиалки у самого входа делали краски портика лишь живее. При всей своей мимолетности, цветы поместья были воистину великолепны, создавая бассейны желтого, оранжевого, красного и фиолетового цветов с течением времен года, и сейчас, когда я вспоминаю об этом, правда становится еще более трепещущей. Я никогда не видел дома, подобные «Цветущим Ромашкам», как до этого момента, так и после. Под сосновым деревом в саду висели старые скрипучие качели, на которые ни один из нас не осмеливался сесть. Бэкхен, яркий и немного бесстрашный чистильщик сапог, вполне дружелюбный, за исключением его манеры шутить и хорошие и плохие шутки (последних, к сожалению, было больше). Он был бонвиваном среди всех работников, а так же работал в саду в качестве временного садовника или на кухне, как поваренок, на неполный рабочий день, когда повару действительно требовалась помощь. Солдат на два фронта. - Почему маленькая девочка упала с качелей? – спросил бы Бэкхен, скрипя деревянными дощечками. - Почему? - Потому что у нее нет рук. Такими были своего рода ужасно противные высказывания Бэкхена, которые мы должны были терпеть каждый раз, общаясь с ним. Но вот таким он был, и никто не думал расспрашивать его об этом. В конце концов, любой компании нужен «странный друг», который поднимет настроение и разрядит обстановку, и Бэкхен всегда делал наши суровые дни чуть ярче. Рядом с ветхими качелями росли кусты роз, прокладывая дорожку вокруг старого колодца из камня, о котором Чондэ настойчиво предупреждал меня после приезда в «Цветущие Ромашки». - Он очень глубокий и скользкий, - сказал он и провел пальцем по горлу, прищелкивая языком, - если ты упадешь туда, то распрощайся с жизнью, друг. Я помню, Бэкхен чуть не упал в эту пропасть, как раз под Рождество. И когда чисто по неосторожности он поскользнулся и вовремя схватился за мою протянутую руку, он даже не закричал. Я думаю, он даже не понял, что произошло. И лишь спустя несколько минут, когда мы пришли домой и сняли обувь, он, наконец, осмыслил возможные последствия его неосторожности и уставился на меня с кривой улыбкой: «Это я или я почти умер?» Я посмотрел на него и испустил смешок, который быстро превратился в противное хихиканье. Он бы мог рассердиться на меня тогда, но он просто улыбнулся и покачал головой в ответ на мою насмешку, слегка ударяя меня по шее, пока мы вместе шли через вестибюль. Пока мы лучше узнавали друг друга, наши отношения можно было описать парой игривых ударов по лопаткам и обменом саркастичных замечаний без каких-либо обид, но я чувствую необходимость сказать о нем что-нибудь сейчас, потому что он заслуживает это. Бэкхен был сильнее, чем большинство из нас. Он был дерзким, неунывающим, и я предполагаю, что именно поэтому мне было сложно узнать, о чем он думал в те моменты, когда мы не видели его. Он лишь с улыбкой терпел. Я никогда не видел, как он плачет, никогда не видел, как он злится. Как или кому он изливал свои волнения, когда ему было необходимо плечо, чтобы выплакаться, я не знал. Но я любил его больше, чем мог об этом сказать. Бэкхен был оптимистом и любил петь.

~*~

Не важно, были они родственниками или нет, семь братьев, как мы их называли, были настолько зависимы друг от друга, что для них невозможно было жить как-то иначе, кроме как всем вместе в этом живописном доме. Мне, как ребенку, который был одинок в детстве, было завидно. На самом деле, я думаю, что до сих пор такой: моя дорогая мама теперь вне моей досягаемости, мой старший брат ушёл из дома, когда мне было шесть, с моим отцом я в плохих отношениях – мы едва разговариваем. Я наблюдал за ними, и это притупляло воспоминания о моём одиночестве и убаюкивало меня в обезболивающее ощущение комфорта, над которым я не имел никакого контроля. Это могла быть извращенная созависимость Лухана и Чонина, бесконечное прощание Чанёлем ошибок Чонина, или даже желание Чунмёна защитить их всех… Я считаю, что позволил каждому из них заполнить темноту в моем сердце, словно наркотик, пока я неосознанно впадал в состояние зависимости, от которого у меня не было спасения. Я был не в состоянии уйти. И это погубило меня. В конце концов, Чонин был прав, как и всегда: я был не лучше, чем он. На самом деле, я был не лучше, чем любой из них. Я наблюдал за тем, как Чонин причиняет себе вред, но не мог остановить его; смотрел, как Ифань выходит в двери балкона, решая не впускать нас и оставить позади; смотрел на всех семерых; дни проносились мимо, и когда небо взрывалось алыми огнями, я всё еще не становился лучше них. Но когда я устроился в маленькой спальне на первом этаже дома, на хлопковых простынях моей пружинистой кровати, когда я, полностью в сознании, оставался там каждую ночь рядом со спящим Бэкхеном при бледном свете луны, я думал о том, что таким человеком я был, есть и всегда буду. Я был рабом своих собственных пристрастий. Я лежал на своей кровати и слушал жалобы сверчков снаружи, ожидая начала рутины, которая наступала в проблемной спешке отчаянно тихими шагами Чунмёна из спальни в ванную на первом этаже. Была ли у меня такая зависимость – болезненная привычка, заставляющая меня бодрствовать и ждать неизбежного, тоскливого шума в коридоре? Подсел ли я на шум этих торопливых шагов, прикосновения рук к раковине, а затем звук рвоты и рвотных позывов, после чего тихое журчание воды, уносящее всё прочь? Я так много раз слышал эти звуки, и каждый раз они не давали мне заснуть, заставляя задаваться вопросом. Каждую ночь я бодрствовал в ожидании них. Все мы, в конце концов, были созданиями, подчиняющимися нашим привычкам. Все мы были слабаками. Все мы были лишены рассудка. Сейчас всё это я говорю с отрешенностью. Я стараюсь, отчаянно стараюсь найти то душевное состояние, которое было у меня тогда. Потому что почти всегда отрешенность это благословение, подарок, который, кажется, слишком желанен для меня сейчас, именно тогда, когда я уже отдалился от него. Тогда, однако, я был действительно отрешен. События и люди, живущие в «Цветущих Ромашках» не имели для меня абсолютно никакого смысла, и я вошел в их семью словно изгой – свободный винт с иммунитетом к их боли. Братья были странными для меня. Они были угрюмыми и захватывающими людьми, и я просто потерялся в куче интриг, которым, казалось, нет ни начала, ни конца, небрежно плавал в тайнах, которые были непроницаемы, словно ночь, и хотя сейчас они имеют для меня смысл, это удивительно, что с самого начала они были для меня загадкой. Как Лухан, например, которого теперь я понимаю, как свои пять пальцев. Для меня он тоже был загадкой. Хоть я и не помню, при каких обстоятельствах встретил его в центре того, что произошло, но все те слова, произнесенные с улыбкой, я знаю, были по его собственной инициативе. - Привет, меня зовут Лухан. Я один из братьев, - сказал он что-то в этом роде, - приятно познакомиться. Красота Лухана была смертельно гипнотизирующей. У него была бледная кожа, нежный взгляд и обманчиво женственная натура. Его рот был величиной с горошину. Но он носил сапоги для верховой езды и держался высоко, словно фузилер. В нашу первую встречу я был очарован им, как и все остальные, считая, что он само воплощение ангела. Но, конечно, я ошибался. Само собой. Но это ни в малейшей степени не омрачило моё первое впечатление о нём, которое было без изъяна, как и в любую другую встречу. Оно было настолько сильно, что в один прекрасный день, когда слуги играли в игру, кто самый красивый в «Цветущий Ромашках», я на автомате выпалил «Лухан» и в течение целой недели слышал в свою сторону издевки. - Лухан очень красивый, - осторожно насмехнулся Чондэ. - Я думаю, его внешность – подарок от Бога, - помню, как я с завистью ответил ему. Он посмеялся надо мной. - Подарок от Бога, хорошо. Подарок. Но он с радостью бы променял его, если бы ему позволили получить то, что он хочет. - А что это? - Причина, почему он такой, какой есть, - садовник ухмыльнулся. – Ужасный секрет, Кёнсу, помни: ужасный секрет… Лухан был занят, словно пчела, и нахождение всё время в делах, казалось, было частью его привычек. - Я сейчас подойду, - он всегда любил говорить так Чондэ или любому из прислуг, а остальные подрывались в зависимости от того, чем он собирался заняться: «я переоденусь к обеду» или «отнесите этот поднос в теплицу для меня, пожалуйста» или «вы можете подготовить лошадь? Я собираюсь на прогулку в пять»… Никому в доме не нравилась езда на лошадях, но этот вид спорта подходил ему больше всего, поэтому он часто им занимался. Его спальня находилась прямо над моей. В одной из наших первых бесед, он позволил мне войти в его спальню без всякого стыда. - Тут бардак, - предупредил он с обаятельной улыбкой, - особняк нуждается в уборке, что отнимает много времени, но, надеюсь, ты чувствуешь себя как дома, Кёнсу. - Ты всегда бросаешь свои вещи куда попало? – я усмехнулся и махнул рукой в сторону кучи одежды на кровати. - Ну, мне нравится метить свою территорию, - Лухан мило пожал плечами, - Чунмён часто говорит, что я словно ребенок. - Лухан один из старших братьев, - внезапно сказал Чондэ, стоя в дверях, - Ифань моложе его лишь на несколько месяцев. - Мне будет двадцать пять, - сказал молодой человек и прислонился к шкафу. – Поверь. Двадцать пять. Четверть века. - Двадцать пять не значит старик, - фыркнул Чондэ. - Мне исполнилось двадцать один в январе, - учтиво отозвался я, - так что, я не на много моложе. - Двадцать один? Ах… почти как и Чанелю, - рассеяно прокомментировал Лухан, держа в руке хлыст. Затем он повернулся и широко улыбнулся, что я ошибочно воспринял как жест близкого мне человека. - Ты будто мой маленький брат. Для Лухана мы все были младшими братьями. Он словно сам по себе был всеохватывающим. Желание держать нас под своим крылом, чтобы более эффектно придушить, когда ему нужно. Знал ли я с самого начала истинную природу Лухана? Конечно, нет. Но однажды он показал мне нечто другое. Его отношения с Чонином были оскорбительными, это был лишь фасад – поверхность айсберга и сделка, на которую они давно косвенно дали своё согласие, лишь намеками упоминая об этом. Лухан и Чонин вели переговоры: один для ненавистного господства, а другой для любовного подчинения. Их отношения определялись сделкой. И когда Чонин и я садились в гостиной перед деревянным пианино, его пальцы так дрожали, что он не смог сыграть ни одного аккорда… и это тоже было частью их ненормальной сделки. С другой стороны, когда он просил меня сыграть вместо него и беззащитно откидывал голову на моё плечо, я думал, что это было и частью моей. Я всегда буду жалеть о том, как несправедливо судил Чонина. Тогда я думал, что люди, которые называют себя отвратительными, на самом деле такие и есть. И всё же, несмотря на его причуды и слабости, Чонин никогда таким не был. У него были секреты, он дрожал, словно лист, и поддавался своим внутренним демонам всё охотнее и быстрее, чем кто-либо другой, кого я когда-либо встречал. Но он был дорог мне; что-то в нём было грандиозным, а в его глазах, наполненных красотой и невинностью, таилось сочетание благородства и искренности. Я должен был говорить ему чаще, что он дорог мне, но он бы никогда не узнал насколько. Впервые мы встретились с ним после моего приезда в дом, когда я и Чондэ сидели в спальне Лухана, пока он показывал нам свои сапоги для верховой езды, которые он недавно купил и которые он больше всего любил носить. Беседа набирала обороты, но тут над нами раздался сильный стук, с потолка посыпалась пыль, и послышался приглушенный шум, напоминающий вой. Взгляд Лухана вмиг похолодел, а руки сжались в кулаки. - Что это было? – наивно спросил я. - Не обращай внимания, - пробормотал Чондэ, - это… - Он снова за своё! – прорычал Лухан и выбежал из комнаты. – Опять! Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как он несется к лестнице и спускается по ней в три шага, увеличивая расстояние между ним и источником шума. Мне показалось это странным, ведь он мог повести себя хладнокровно по отношению к этой ситуации, но Чондэ, кажется, был совсем не удивлен. Вскоре мне стало любопытно, что там на чердаке. Когда я вышел из комнаты Лухана и захотел проверить, Чондэ щелкнул языком. - Не очень хорошая идея, если спросишь меня, - сказал он. Я остановился на полпути вверх по узкой лестнице и посмотрел на него. - Почему? Что там на этой веранде? - Спальня Чонина. - Кто такой Чонин? - Второй младший брат, - рассеянно пояснил он, когда дверь слева открылась, и из комнаты вышел долговязый юноша с большими глазами и оттопыренными ушами. Это был первый раз, когда я встретил Чанёля, человека, которому я обязан жизнью не один раз… но на тот момент он был для меня не более, чем красивым незнакомцем, который смотрел на меня, пока я просто стоял и пялился на него в ответ. - Привет, - поприветствовал он. - Утра, - я снова посмотрел на него, и он отвернулся к Чондэ. - Это Чонин… На верхнем этаже раздался пугающий рёв, дверь на чердак открылась, чтобы выпустить отчаянную тень, державшую дрожащими руками разбитый бокал вина. Тенью этой был молодой юноша со смуглой кожей и аномально белыми волосами, который выглядел потрясающим, но взмыленным, словно разъяренный бык. Я смотрел на него, такого хрупкого и обезумевшего, и был ошеломлен. По безрассудству в его глазах я видел, что он трагически красивый молодой человек, но, всё же, в этот леденящий кровь момент он был для меня монстром, и мне следовало сделать пару шагов назад в качестве самообороны. Сейчас он вызывал отвращение. - Утра, - внезапно прохрипела тень и сверкнула глазами, - где Лухан? - Лухан? – повторил я и отступил на шаг назад. Моя настороженность лишь рассмешила его. - Что такое? – усмехнулся он, и это прозвучало почти как всхлип. – Я не кусаюсь, я просто хочу у-у-увидеться с ним… - Кенсу, - позвал Чондэ, - спустись. Пусть делает, что хочет. - Но… Прежде чем я двинулся, тень крепко схватила меня за руку. - Не уходи, - он покачал головой, а в его глазах плавали галлюцинации. – Нет. Мой дорогой, милый брат, пожалуйста, не бросай меня, пожалуйста… - Чонин, вернись к себе в комнату, - прогремел голос Чанёля. - Если бы ты мог выслушать меня… если бы ты мог… - Ты спутал меня с кем-то, - я потерял самообладание и стряхнул его руку, - отпусти. Вмиг этот сумасшедший испустил какой-то звук и поднял осколок бокала, но ему не удалось нанести удар, потому что вмешался Чанель и врезал ему в нос, отправляя парня на пол. Он яростно потянул меня назад, от чего я чуть не покатился с лестницы. - Возвращайся в свою комнату! – проревел Чанель фигуре на полу. – Сейчас же! - Кёнсу, - Чондэ схватил меня за руку и с силой потащил прочь. - Держусь, - я промаргивался, всё еще потрясенный и сбитый с толку, - он собирается… - Чанель справится с ним. Я смотрел, как Чанель потащил Чонина вверх по лестнице, а затем запер его на чердаке, но Чондэ увел меня. - Кто это был? - Что? – садовник вздохнул. – Ну, только что ты познакомился с Ким Чонином, но, как ты видишь, сейчас он не очень хорошо себя чувствует… В ответ на моё изумленное выражение лица он, наконец, объяснил. - Он обдолбанный. Я смотрел на него в полном недоумении. - Он… - Под наркотиками, стимуляторами, в основном под всем, что может найти, - спокойно сказал садовник. – Но он не всегда такой, поэтому не волнуйся. - Разве никто не беспокоится о том, что он принимает наркотики и творит с собой? - А зачем? – нахмурился Чондэ. Я замер, задыхаясь и ища в его глазах огонь, который не смог найти. Вскоре он улыбнулся той же улыбкой с веселым отблеском, который появлялся, когда он смотрел, как я пытаюсь бороться с ситуацией. - У каждого свои проблемы, Кёнсу. Никто здесь не совершенен. Я помню, что фыркнул в ответ на эти слова. Если бы я знал, что из нас выйдет, возможно, я бы не стал этого делать. Позже, Чонин, с безучастным и летаргическим выражением лица, сказал мне, что все мы «ничто, кроме как переходы в жизни друг друга». Мимолетные тени. Несовершенные образы. Он был прав. Всё с ними было в порядке. Как Чунмён, который по-прежнему выходит из своей спальни и устремляется к одинокой раковине в середине ночи; как Лухан, который мог иметь всё, что хотел, но предпочел гоняться за тем, что никогда не сможет получить; как Чанёль, который в одиночку играл на гитаре, сидя на подоконнике в солнечные дни с цветком нарцисса за ухом… И как Чонин, который показал мне и слёзы и улыбки, который так беззащитно клал голову на моё плечо, пока я играл на пианино в гостиной… Все они были обрывочными образами, покалеченными на их собственном запутанном пути, но они были частью моей жизни. И сейчас, когда уже слишком поздно, я знаю, что хотел бы спасти их всех. Я бы спас их всех, если бы только знал как.