Наша норма

"Нам ли вымаливать милостей времени! Мы — каждый — держим в своей пятерне миров приводные ремни!" (В. Маяковский "Облако в штанах")

Веко забилось, плененное блефароспазмом*, и мужчина неловко поднял руку, прячась от первых солнечных лучей, по-настоящему весенних, по-настоящему теплых. Их золотистые отблески дрожали на горлышке японской вазы, в капельках влаги, усеявших листочки коренастого бонсая, на тонкой латунной оправе песочных часов. И пестрая ваза, и Ficus microcarpa – сколь неуместная, столь и вульгарная попытка украсить кабинет, зато часы уже не первый год служили истово процессу терапии. – Вы попросили меня об этом на прошлом сеансе, – мужчина говорил медленно, спекшиеся на солнце губы вяло шевелились на сальном от пота лице, и он, терзаемый жаждой, непрестанно облизывал их, – подумать над тем, почему вы не можете подтолкнуть меня к принятию того или иного решения. Давно… а впрочем, я сейчас уже не скажу, когда, но, кажется, я уже думал над чем-то подобным. Я могу ошибаться, конечно, но позвольте мне… – Джесси, мы с вами занимаемся интерпретацией в первую очередь событий вашего прошлого, ваших мыслей, имевших место в прошлом, и если вы считаете нужным сообщить мне их, то смело говорите все, что приходит вам в голову. Иначе может так случиться, что вы будете транслировать мне вашу мысль в искаженном виде. -Да-да, конечно, вы правы, доктор Бейлиш. Джесси заерзал в кресле, рассеяно похлопал стеклянными, как у выброшенной на берег рыбы, глазами. Под взмокшей натянутой кожей дернулся острый кадык: -Мне кажется, это потому, что вы считаете, что уходя от опеки мамы, я… как бы так сказать… ищу себе нового опекуна… в вашем лице. Что не могу жить без человека, который принимал бы решения за меня. Петир Бейлиш откинулся на спинку кресла, слушая сбивчивый и торопливый рассказ о том, как тридцатипятилетний пациент пытается улизнуть от нездоровой заботы своей авторитарной матери. Сначала ее место занял тренер по академической гребле, скуластый и широкоплечий, и чьи гомосексуальные наклонности поспособствовали бегству Джесси обратно под родительское крыло. Потом подружка, смешливая и ветреная поначалу, вдруг обернулась тяжким гнетом беспрестанных проверок, расспросов, подозрений. И, рассудив, что мать, его привычный узурпатор, является меньшим из двух зол, тридцатипятилетний Джесси сбежал от нового тюремщика к старому, прихватив с собой спортивную сумку и стойкую убежденность в собственной никчемности. С тех пор он отказывался верить в то, что жизнь его может наладиться без помощи извне, и записался к психотерапевту. Доктор Бейлиш никогда не критиковал своего пациента, если тот приходил в помятой футболке или забывал позавтракать, не ругал за опоздания и не просил быть дома в десять вечера. И Джесси восторженно мчался на прием, оплаченный его матерью, и изливал на психотерапевта всю свою склонность к идеализации и раболепному преклонению перед более сильной личностью. – До конца сеанса осталось четыре минуты, – заметил Бейлиш, воспользовавшись заминкой в неуверенной и беглой речи пациента. – Сегодня мы говорили об ответственности. О вашей персональной ответственности за вашу собственную жизнь. О том, что жизнь конечна, и человек может распоряжаться ею ровно столько, сколько она продлится. Ни минутой дольше. Он перевернул песочные часы, подставка глухо стукнула о столешницу, словно ставя точку в конце фразы, резкой и вызывающей беспокойство. Пациент перевел взгляд с узоров на ковре, безопасно знакомых, основательно изученных за месяцы терапии, на глянцево-ровный стол, отражающий жгучие солнечные лучи, на доктора Бейлиша и на часы в его руке, пугающие тревожной новизной. – Посмотрите на часы внимательно, Джесси, – в верхнем сосуде песок стремительно таял, зато внизу вырастал бархан, и бархан этот, крепнувший с каждой секундой, показался Джесси погребальным курганом его жизни. – Это убегают мгновения – мгновения жизни, которой вы отказываетесь распоряжаться самостоятельно. *** – Роз, десять минут. Телефонная трубка легла в пазы, и Бейлиш, раскрыв перед собою чистый блокнотный лист, не спеша вывел емкое «контрперенос»**, а ниже отметил, как смущенно закрывался Джесси от солнца, оробев перед терапевтом, и как безропотно терпел жажду, стесняясь попросить стакан воды… Дребезжащая трель звонка разбила интерпретацию, наметившуюся едва-едва, но готовую стать преддверием следующего сеанса, и доктор раздраженно бросил в трубку: – Десять… – Извините, пожалуйста, за беспокойство. К вам посетитель, представился как доктор Старк. – Я знаю как минимум двух врачей по фамилии Старк. – Доктор Эддард Старк, – торопливо исправилась практикантка. Короткая и острая, фамилия его оцарапала слух. Доктор Эддард Старк. Доктор Кейтилин Старк. Зарницы глухой тоски вспыхнули и погасли, оставшись въедливым осадком на душе, граничившим с бессильной полудетской обидой. Петир натянуто улыбнулся, протянул руку Эддарду, приглашая в свой кабинет, и тот отозвался приветственным клише. – Предлагаю сразу перейти к делу, – начал он требовательно и бесцеремонно. – Но прежде чем я изложу суть проблемы, мне хотелось бы убедиться в том, что информация, которую я вам сообщу, не покинет стены этого кабинета. – Подтверждением тому может служить моя честность… и врачебная тайна, - Бейлиш заставил себя улыбнуться, располагающе наклонив голову к плечу. Эддард Старк положил перед ним медицинскую карту, но руку не убрал, и большой палец его нервозно теребил безукоризненно ровные срезы страниц. – Обратиться к вам меня попросила моя жена. Кейтилин. Жена. Еще одно короткое и жалящее слово, ершистое, как комок, застрявший в горле, отозвавшееся болезненной тяжестью за грудиной. Бейлиш двумя пальцами потянул воротник-стойку, но воздух в кабинете был душен, сохранив запах грубого дешевого одеколона Джесси, а пульт от кондиционера лежал непоправимо далеко. – Я не смогу помочь вам, если вы не уясните суть запроса. – Дело в том, что речь пойдет не обо мне, – ответ заставил Петира Бейлиша напрячься. Он заметил, что пальцы его сжимают подлокотник кресла, пробегают по рубчикам ткани, и их рельеф, касаясь кожи, успокаивает его, - а о моей дочери. Терапевт выдохнул, и, стараясь казаться невозмутимым, закинул ногу на ногу. Эддард замялся, но, взяв себя в руки, произнес: – А о наркозависимости моей старшей дочери – Сансы Старк. Он сжал губы, плотные, бескровные, окруженные короткой аккуратной бородой, и перевел взгляд с Бейлиша на окно, за которым солнце утопало в бездонной голубизне, жужжали газонокосилки, а ветер доносил приглушенный шорох автобана. – Почему вы не хотите обратиться к коллеге? – в вопросе терапевта сквозило неподдельное любопытство. – Вы нарколог, однако, приходите ко мне… – Слишком деликатная проблема. – Понимаю, на кону ваша репутация. Дочь знаменитого нарколога… Вы не желаете, чтобы история была принята огласке, но, как я могу судить по толщине медицинской карты вашей дочери, она уже наблюдалась у специалистов… – Наркологов, – добавил Старк раздраженно, поднимая увесистый «талмуд», по недоразумению нареченный медицинской картой, и решительно протягивая его Бейлишу. – Прошу меня извинить, - Петир поднял руки ладонями к собеседнику для пущей убедительности отказа, – но, к сожалению, я не возьмусь за этот случай. – Могу ли я узнать причину? – Причина банальна, доктор Старк. Я не применяю экзистенциальный подход к подросткам. У Сансы… можно, я буду называть вашу дочь просто Сансой? У Сансы наркологическая зависимость, на сто процентов сопровождающаяся тяжелой депрессией, и вы хотите, чтобы я разбирал вместе в ней такие вопросы как страх смерти и бессмысленность бытия? Ответственность и конечность жизни? Сексуальное удовлетворение и одиночество? В самом деле? Петир Бейлиш поднялся, и, коротко взглянув на собеседника, продолжил: – Но есть и вторая причина. Кейтилин. На этот раз напрягся Эддард, и терапевт поспешил его успокоить: – Мы с Кейтилин выросли под одной крышей, что сводит эффективность терапии практически к нулю. Контрперенос неизбежен, и все мои труды пойдут насмарку. Вы понимаете, о чем я говорю? Нарколог потер ладонями лицо, словно прогоняя внезапно навалившееся недовольство, но глаза его, блеклые, матово-серые, не выражали ничего, кроме усталого спокойствия. – Кейтилин хотела, чтобы именно вы побеседовали с Сансой. Да-да, так и сказала, «побеседовали», – он снова протянул карту, и Петиру Бейлишу ничего не оставалось, как принять ее из рук собеседника. Он сощурился, всматриваясь в ломанные каракули, небрежно нацарапанные его предшественниками; взгляд психотерапевта бегал по строчкам, и хаос завитков и линий сливался в красочные соцветия симптомокомплеков: тревога, навязчивые мысли, обсессивно-компульсивный синдром, невроз навязчивых состояний, биполярное расстройство, булимическая рвота, деструктивное поведение… Список препаратов, назначенных Сансе, с неистовым упорством повторялся от специалиста к специалисту. – Велбутрин, прозак, рисперидон… Вы назначали дочери эти препараты? – Нет, я не занимался лечением свой дочери. Бейлиш кивнул; он стоял, облокотившись одной рукой на стол, а другой перелистывая плотные скрипящие страницы. В конце ему попался бережно сложенный вкладыш, на котором ветвилась размашистая крона генеалогического древа. Круги и квадраты, выписанные аккуратно и обведенные по нескольку раз, схематично изображали все семейство Старков, уделяя особое внимание последнему поколению семьи – пяти детям Эддарда и Кейтилин Старк. Рядом с именем каждого маячил диагноз, и Бейлиш, не в силах скрыть изумление, поднес ладонь ко рту: Робб Старк – навязчивые сомнения, социальный инфантилизм; Санса Старк – биполярное расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство, булемия; Арья Старк – нарушение половой самоидентификации; Брандон Старк – эпилепсия, бродяжничество, клептомания; Рикон Старк – аутизм. Эддард отвернулся, вновь вперив взгляд в окно, и на лице его, и в сутулой позе, Петир заметил что-то близкое к стыду. – Вы знаете, – сказал он, наконец, – я кое-что слышал о вашем авторском методе лечения наркологической зависимости. Если не ошибаюсь, суть вашего метода в том, что врач должен лично бок о бок с пациентом переживать критические моменты в лечении. Например, присутствовать рядом с ним в период ломки? Это правда, что вы всегда находитесь рядом с наркоманом в этот момент? Собеседник кивнул убежденно: – Врач должен быть честен со своими пациентами, и, назначая лечение, переживать вместе с ними все самые тяжелые моменты. – Справедливо, – едва приметная ухмылка тронула уголки губ психотерапевта. – Но, боюсь, это не имеет никакого отношения к психологии. С трудом представляю, как я могу присутствовать рядом с клиентом, когда тот принимает решение развестись с женой, уволиться с работы или заняться мастурбацией, отбросив, наконец, предрассудки. – Я совсем забыл, что у меня пациенты, а у вас, доктор Бейлиш, клиенты, – Эддард запнулся, будто опешив от резкости собственных суждений, поинтересовался, смягчившись. – Почему вы спросили о методе, который я практикую? -Задумался о том, подходит ли он вашей дочери? А, впрочем, это лирика… Вам, очевидно, известно больше, чем мне. Пока что. – Бейлиш развернулся к доктору Старку, и луч солнца, ударивший в глаза, оживил их, заиграв светлыми прожилками в глубине малахитовых радужек. – Как скоро мы с Сансой сможем встретиться в этом кабинете?