Наша норма

– Я наблюдалась у наркологов. Я наблюдалась у психиатров. У троих… так почему же отец решил, что мне поможет очередной мозгоправ? Санса залилась смехом вычурно громким, прерывистым, глаза ее мерцали ярким блеском возбуждения, и вся она – взвинченная, и будто чуждая сама себе, всей позой своею выражала пренебрежение к происходящему. Она перебирала в воздухе тонкими пальцами, запрокидывала голову, шея ее неестественно выгибалась, и тогда казалось, что еще чуть-чуть, и под раскрасневшейся от напряжения кожей проступят колечки трахеи, сухие и жесткие. Ее маниакальность* застала Бейлиша врасплох. Он ответил на резкий выпад шаблоном, коим тысячу раз вступал в диалог: – Почему вы решили начать сеанс именно этим вопросом? – Потому что килограмм гвоздей стоит десять фунтов. Прислушиваясь к чувству довольства, порожденному неожиданной дерзостью своих слов, Санса привстала, легко оттолкнувшись от подлокотников, и быстро зашагала по комнате. Легкая блузка, цветастая, режущая глаза густо-алыми бутонами пятен, то развевалась парусом за ее спиной, то облепляла фигуру, когда девушка вдруг круто поворачивалась лицом к окну. Петир потянулся к блокноту, отметив быстро и крикливые цвета ее наряда, и ломанность движений Сансы, а вместе с тем нечто, не готовое еще стать мазком в клинической картине ее болезни, фальшивую ноту в созвучии симптомов. У книжного шкафа она замерла, отступив от его темной громады, словно испугавшись на миг, что та обрушится на нее, и, посмотрев на Петира рассеянным взглядом, провозгласила: – Шалтай-болтай сидел на трубе, Шалтай-болтай свалился во сне! – говорила Санса, артикулируя преувеличенно внятно, как говорят с человеком слабослышащим в надежде, что тот прочтет по губам. – И вся королевская конница, и вся королевская рать не может Шалтая, не может Болтая… Шалтая-Болтая… Болтая-Шалтая… Не может Шалтая-Болтая собрать! Это же про меня, да? А вы как надеетесь собрать Шалтая-Болтая? – Я думаю, что сначала разберу Шалтая-Болтая по винтикам, а винтики разложу по своим местам. Тогда собрать Шалтая-Болтая не составит особого труда. Она растерялась. Петир Бейлиш заметил, как вяло опустились руки Сансы, как ослабли пальцы, чуть вздрогнув, прежде чем снова сжаться в наигранном напряжении. Ее врачи всегда предпочитали проторенную тропу опросников диагностическому экспромту. Они сыпали однотипными вопросами – безликими и поверхностными, точь-в-точь скопированными из «Психиатрической пропедевтики» для стэндфордских студентов. «Не было ли у Вас переживаний, которые можно было бы назвать видениями?», «Не случалось ли Вам слышать человеческий голос в комнате, когда там не было людей?», «Есть ли у вас ощущение страха?» Санса знала их все наперечет, но Бейлиш не задал ни одного из них. – Что вы почувствовали сейчас, когда услышали мои слова? – поспешил спросить терапевт, сполна используя ее смятение. – Недовольство. Ответ был убедителен, и он продолжил: – Только недовольство? – Недовольство. Да! Я часто его чувствую, но не сейчас. Сейчас оно меня удивило. Я читала стихи и чувствовала себя так хорошо… Вы любите стихи? Знаете, иногда мне бывает так плохо, что из окна хочется выйти. А иногда так хорошо, и вдруг – бац! – конец света. А знаете, у нас вчера света не было! Ветер повалил дерево, и оно перебило линию… Нет, не вчера, а в субботу. В субботу отец привез меня из клиники на выходные! Дыхание сбилось, и Санса замолкла, шумно втянув воздух сквозь сжатые зубы. Петир указал ей на кресло, приглашая вернуться обратно, но прерывать ее маниакальную, насыщенную ассоциациями речь не стал. – Меня и Арью! – затараторила она вновь. – А Арья бегала смотреть на дерево, и рассказала, что провод оборвался, и на него наступила соседская корова… Отец говорил, что мы живем в деревне на севере? Корову убило током! Корову, представляете! Кстати, на похоронах мистера Аррена я видела тетю Лизу, она так растолстела… Санса упала в кресло, и, посмотрев на терапевта, вдруг звонко хлопнула себя ладонью по губам: – Она же ваша жена? Простите меня! Ее кресло и кресло терапевта стояли так близко друг к другу, точно шептались, вступив в молчаливый заговор. Развернутые буквой L, они позволяли пациенту отвести взгляд, не ощущая неловкости, не разрушая интимности разговора, и Бейлиш знал, что это работает безотказно – маленькая уловка, интрига, вымогательство откровенности. – Продолжайте, Санса. Сейчас вы очень честны. Сжав вместе кулачки и вытянув большие пальцы, она виновато посмотрела вниз, на складочки кожи, собравшиеся на костяшках. Золотисто-рыжие пряди посыпались на грудь, скользнули тенью по лицу, будто вырвав из цепких лап душевного расстройства то мимолетное неосязаемое сходство, что Бейлиш силился отыскать с первой минуты сеанса. Оно просквозило, но тут же угасло, задавленное буйством движений и суматохой рубленых слов. Она так не похожа на Кэт. Терапевт посмотрел за окно, там крыши срезали небо кривой полосой, вдавались в него углами, без всякого стеснения, по-варварски цинично. И небо смирилось, зажатое тисками крыш, спокойное в своих оковах, такое же глубокое, каким оно казалось в детстве. – Мизинец, двинься! Эдмур пихает его под ребра жестким локтем, и Петир изображает негодование, старательно морщась и потирая бок. Он ерзает по траве, колючей, подстриженной под ноль, а младший Талли ложится рядом, закинув за голову руки. Мизинец только рад тычку, теперь он ближе к Кэт. – Тебе мало лужайки? – Ромашка неуклюже прогоняет брата, но Эдмур уже не слышит ее слов. Сестра лежит между ней и Петиром, разделяет их, и эта аллегория, до горечи банальная, сводит Лизу с ума. У Кэт аккуратные руки, они расслабленно покоятся вдоль тела, травинки упруго прогибаются, касаясь ее кожи. Сначала убегает Лиза, и Эдмур исчезает следом, смолкает гомон подростковой болтовни. Бейлиш хочет придвинуться ближе, его острое мальчишеское плечо прижимается к ее загорелому плечику. Он смотрит в небо, не слыша больше шелеста листвы и звона китайских трубочек на солнечной террасе, не ощущая под собою тверди. – Ты тоже это чувствуешь? – Что?? – Невесомость, – яркая синева притягивает его, зовет к себе. – Ты иногда такой дурной. – Мне хочется туда. С тобой вместе, – добавляет Петир осторожно, – лететь далеко-далеко. Тогда на Земле не останется никого, а мы, мы - будем... Кэт улыбается и закрывает глаза. – …И тогда Арья рассказала мне о вас! Точно! Я вспомнила! – тон ее речи изменился, и это вернуло его в кабинет, в глубокое кресло, обшитое рубчатой тканью. – Вы ухаживали за мамой, а дяде это не нравилось… Санса вытянула ноги, свела мысы, чуть задержавшись на них взглядом. Она поднесла руку ко рту, и палец мягко лег на нижнюю губу, сминая ее, выворачивая розовой глянцевой мякотью. – А это правда, – ее палец заскользил вниз, сорвавшись с подбородка, чуть задержался в ложбинке на груди, – что мой дядя оставил вам анатомический разрез от ребер и до самого…. Он миновал дорожку пуговиц, споткнулся о ремень и замер на ширинке. – Дочь знаменитого врача, – улыбнулся Петир, – не может не знать, что анатомический разрез делается не до самого… Два подлокотника разделяли их, два валика цвета жженой умбры. Между ними мог стоять стол, широкий, надежный - метр личного пространства, сто сантиметров зоны комфорта. – Сейчас вы говорили спокойно, без тени волнения, – продолжил Петир, свернув с порочной тропки контрпереноса, – не так напряженно, как несколько минут назад. Попробуйте запомнить, как звучала ваша речь – мягко, негромко, расслабленно. Постарайтесь сохранить ее такой. – До этого я говорила по-другому?! – выпалила Санса. – Возбужденно. А когда вы вспомнили о возвращении из клиники, то задержали дыхание. – Я… я говорила, говорила, говорила. И воздуха не хватило. – Не хватило воздуха, – отзеркалил Бейлиш. – В тот момент, когда вы сказали, что ваш отец... – Нет, нет, нет! Не тогда! Не правда! Она отвернулась, раздраженно потянувшись рукою к запястью. Ногти шумно царапали сухую раскрасневшуюся кожу, охваченную наркотическим зудом. – Время! – Санса ткнула пальцем в ромбовидный циферблат, неуклюже приставший к стене. Там часовая стрелка схлестнулась с минутной, и вместе они застыли на двенадцати в спасительном единении. Сеанс задержался на десять непозволительных минут. Тусклая женщина с лицом, чуть скрашенным разводами неровного румянца, заглядывала в кабинет, не замечая недовольства секретарши. – Нет, не тогда… – бормотала Санса, расшатанной походкой направляясь к двери. – Не тогда…