Наша норма

Административный корпус центральной клинической больницы рос ввысь и вширь, зеркальные плиты его облицовки насыщенно отражали островки облаков и дымчато-индиговое небо. Зажатое между гранями плит, оно казалось настоящим, а то, что нависло над головой, неправдоподобное, пыльное, представлялось Петиру Бейлишу неуместным шаржем на небесный свод. Кружевная долька луны была единственным украшением этого неба, и – портила его, как могут испортить аляповатые украшения красоту простого, но милого лица. Лиза припарковала машину, перекрыв выезд двум каретам скорой помощи. Доктор Бейлиш решил не звонить ей, а дождаться, пока сотрудники стоянки оповестят об инциденте его супругу, и пусть на пятнадцать минут, но избавят его от ее утомительного присутствия. Уловка была пустяковой, прок от нее – смешон, а мысли о Лизе – мелкими, пустыми мыслями. Воздух, отягощенный парами бензина, льнул к асфальту. Отделенная от стоянки лишь рядом невысоких елочек, пешеходная зона изнывала, плавясь в душном мареве: деревца раскинули лапы, сконфужено извиняясь за то, что не могут сделать воздух чище и свежее. Чуть поодаль рабочие ваяли короб металлодетектора, едва уловимо тянуло сваркой и, отчего-то, канифолью; искорки многократно отражались в латунных рамах и поручнях, и пляска их заставила терапевта отвернуться и прикрыть глаза. Бейлиш нырнул в «вертушку» проходной, на секунду оказавшись в стеклянном коконе ее створок. Холл, слишком узкий для громады, вместивший его, стесняла стойка регистратуры; стены в панелях под темное дерево казались обитыми мягким истершимся плюшем. Здесь пахло теплым пластиком, нагретой на солнце резиной и чистой бумагой, вчера сошедшей с типографского станка. Бейлиш принял брошюрку из рук практикантки, другая девушка-стажер, узнавшая его в лицо и так и не взглянувшая на списки приглашенных, протянула терапевту бейжд. – Возмутительно! – громыхнул бас Роберта из-за дверей конференц-зала, заставив Бейлиша остановиться и прислушаться к словам; сквозь приоткрытую дверь виднелись ряды бордовых кресел, горошинки голов; ярко-красные кулаки Баратеона нависли над трибуной. – В стране, где министр здравоохранения страдает от лишнего веса и тяги к спиртному уже ничто не возмутительно. Бейлиш обернулся, но не смог различить говорящего в мозаике профилей и затылков. У столика с закусками скривился Ренли, расслышав правдивый отзыв о родном брате. Он прикрывал висок брошюркой с программой конгресса, и тень, разлитая во впадинах глазниц и сузившая переносье, придавала лицу оттенок сумрачного благородства. Программка скрывала кровоподтек под правым глазом врача, и Бейлиш полюбопытствовал, сдержав смешок, что мог получиться остреньким и коротким: – Я полагаю, производственное, коллега? В ответе Ренли слышалась словоохотливость, она притягивала слушателей: – Попали пальцем в небо. Точнее не сказал бы и судмедэксперт. – Прошу, не томите, – бочком подвинулся немолодой врач в нежно-персиковом костюме, какой обычно носят старшие медсестры. – Не уверен, что дамы стерпят эту историю… – когда Баратеон улыбался, кровоподтек на нижнем веке набухал и становился темным, как перезрелая слива. – Зная вас, Ренли, – Бейлиш обвел взглядом узкий круг слушателей, давая понять, что будет понят правильно, – я бы предположил, что история эта скорее будет неприятна мужчинам. – Все ж лучше, чем слушать бюрократическое пустословие моего брата... Все помнят мои жалобы на узкий процедурный кабинет, доставшийся мне по случаю ремонта? Дождавшись кивков, Баратеон продолжил: – А все ли помнят того твердолобого практиканта, на которого я жаловался в конце той недели? Он непосредственный участник моей истории. Итак, вчера ко мне пришел пациент на массаж простаты… – Что и требовалось доказать… – вставил Бейлиш, усмехаясь. Врач в персиковом костюме охнул, прикрыв ладонью рот. – Представьте себе картину – посреди кабинета кушетка, на кушетке – пациент. Кабинет узкий, не развернуться, вы помните об этом. Я провожу процедуру, бесшумно открывает дверь, заходит практикант. Он подкрадывается на цыпочках и начинает внимательно смотреть за моими действиями. Я устаю. Я повинуюсь естественному желанию облокотиться на что-нибудь и упираюсь рукой в стену. Кабинет очень узкий, не забывайте! Что делает практикант? Он облокачивается рукой на другую стену. Пациенту неудобно, он в самом деликатном положении, в каком может оказаться мужчина – в коленно-локтевом, мой палец у него в заднем проходе. Он оборачивается налево – и видит руку, оборачивается направо… и тоже видит руку! Он думает – тогда чем же меня… вскакивает с криком и выбивает мне глаз! Собравшиеся засмеялись, смеялся и Ренли, уголок рта его подрагивал, и было видно, что улыбка дается ему нелегко. – Почти нас своим присутствием Эддард Старк, вы не избежали бы нотаций, дорогой Ренли. Терапевт обернулся на знакомый голос, на тихий звон украшений и шелест платья за своей спиной. – Будь рядом Эддард, я бы сочинил рассказ о героическом спасении пациента ценою собственного глаза! Серсея рассмеялась, вино покачнулось в ее бокале, опасно подступило к краю. – Единственное, на что способны моралисты – это склонить окружающих ко лжи, – заметил Петир Бейлиш, обращаясь не к Ренли, а к супруге министра. К его неодобрению та напоказ серьезно сжала губы. Она взяла его под руку, уводя от двери конференц-зала туда, где по ее мнению их не могли услышать. – Вы забываетесь, доктор Бейлиш. Моралисты могут лишить нас врачебной практики. – Только переступив через мораль. Это первое, что я хочу сказать. Второе – лишение практики мне не грозит. – Через мораль? – переспросила Серсея, уловив акцент. – Эддард Старк собирается подкупить комитет по этике, чтобы обеспечить себе поддержку. Серсея насторожилась: – Откуда вам это известно? – Из первых уст. – От Яноса Слинта? – От Эддарда Старка. Серсея склонила голову над опустевшим бокалом, в пальце ее, блуждающем по широкому донышку, терапевт прочел сомнение. Пяточек у дверей поредел, опустело крыльцо, и Бейлиш счет это признаком того, что близится время фуршета. Дождь разогнал духоту: дорожки цвета мокрого пепла пересекали крест на крест лужайку у крыльца. Там, где влага начала испаряться уже появлялись круги сухого асфальта. Жена министра поспешно взвесила свои шансы. – Поимка Старка на взятке толком ничего не даст. Даже получив щелчок по носу, он не отступится. Речь идет об эвтаназии, а Эддард принципиален и не в столь острых вопросах. Разобраться со Старком можно, только используя принцип «все или ничего». – За руку вас никто не ловил, – напомнил Петир Бейлиш и замолчал, давая Серсее время согласиться с этой мыслью: – На вашем месте я был бы озадачен легализацией источника дохода на уровне министерства. У вас были все возможности. Несколько статей от разных авторов, намекающие на целесообразность эвтаназии. Обсуждение на одном из центральных каналов… Несколько лет, и эвтаназия из этической проблемы превратилась бы в строку в прейскурантах. – Бросьте, доктор Бейлиш, – Серсея подалась вперед, ее пряный шепоток ощутил он у самого уха, - мы с вами одного поля ягоды… И мы-то знаем, что этическую составляющую в этом вопросе не изничтожить никакими средствами… Представьте себе, какой вой поднимется, если в газеты просочатся реальные факты об эвтаназии в стране, в которой она официально под запретом? Вот уж будет пир стервятникам-журналистам! Богатые могут позволить себе быструю и легкую смерть в окружении родных, в то время как бедняки умирают в муках… – Не просто богатые, а ультрабогатые. Поэтому мы сейчас едим черную икру, не так ли? – терапевт кивнул в сторону зала, где цель симпозиума давно свелась к ожиданию деликатесов. – Так или иначе, если неудачная афера Старка будет придана огласке, его ждет лишение практики на много лет. А за это время… – Вы ошибаетесь, Бейлиш. Я – Серсея Ланнистер, и мое имя в медицине имеет огромный вес. Я не желаю, чтобы оно всплыло в прессе на волне скандала. Вы не хуже меня знаете, чего я буду добиваться – пожизненного лишения права на продолжение врачебной практики для Эддарда Старка. Без права восстановления. Вы понимаете, что я имею в виду?