Наша норма

Дорога, забирая вправо, клонилась в плавный вираж. Там, где за редкой можжевеловой изгородью скрылся бок минивена со знаком семейства Старков и логотипом наркологического центра — буквой Z, разделенной пополам чертой и наклоненной по оси ординат, волчьим знаком — кружился пыльный вихрик. Покачиваясь на пятках, Бейлиш всматривался в него слезящимися красными глазами, точно надеясь заглянуть за поворот. Пыльца щипала веки, и терапевт растер их сгибом кисти, но этот жест не избавил от рези, а лишь усилил красноту. Он отыскал в кармане смятый ком носового платка, и, коротко взглянув на него, спрятал обратно. В пальчиках Сансы он лежал, аккуратно сложенный в крохотный треугольник, так, что вышивка оказалась сверху. Вспомнив об этом, доктор Бейлиш подумал, что он безнадежно сентиментален;, а колкость и сарказм оберегают сентиментальность, как стерегут цитадель оградительные линии противотанковых рвов. Между ручкой его портфеля — дугой из выдубленной, омертвевшей кожи — и кожей его руки, живою и теплой, окрепло ощущение, что зародилось у пожарного пруда и не желало исчезать: плечико Сансы будто до сих пор лежало в его ладони. Его деликатная округлость, косточка, обрывавшая ключицу болезненно резко, и холмик бретели — Бейлиш чувствовал их с тех самых пор и до сего момента. Он сжал ладонь в кулак, желая прогнать ощущение, как щелочь въевшееся меж мягких линий черточек и борозд. Подушечки пальцев скользнули по растревоженной коже, но ощущение возвратилось, как возвращается зуд — сейчас же, с удвоенной силой. Прикосновение, что может никогда не повториться волнует сильнее, чем предвкушение обильных ласк, искушенных и страстных. И он, Петир Бейлиш, знал лучше, чем кто-либо другой, как распаляет призрачный след, оставленный губами на щеке, пальцами, прядью волос; как долго свербит он глубоко под кожей. Тот, кто обжегся на молоке, впредь склонен дуть на воду. Усвоив эту аксиому, доктор Бейлиш нес ее, как щит — от юности и до сего момента; минуту назад он вспоминал ее, точно литанию, вспоминал, выпуская ладошку Сансы из своей ладони, принимая печальный упрек в ее взгляде, захлопывая дверцу за узкой фигуркой, опустившейся на сиденье порывисто, будто подломившись в коленях. Он позволил себе обнять пациентку, и в этом позволении, поборовшем волю его, и в собственной руке, накрывшей ее плечи, он различал нечто ненадежное. Так прикасается к хрупкому человек, однажды уже получивший в свои руки бесценное, и в то же время непрочное, но не сумевший удержать. Тот, кто обжегся на молоке, впредь всегда будет дуть на воду. В сокрывшим их, и, казалось, готовом отпустить все грехи полумраке парка он взял за руку пациентку. Манжета ее рукава, слишком длинного и слишком плотного, не давала ему до конца насладиться этим коротким и острым единством. Верхушки сосен колыхались над головой, размешивая свет и тень, и хвоя пахла по-летнему терпко. Затаив дыхание, Бейлиш почувствовал, как Санса поправляет рукав, прижимая свою ладонь к его ладони. Шептались кроны, и этот звук — он знал наверняка — был порожден прикосновением друг к другу … Тот, кто обжегся на молоке… Петир Бейлиш наклонил голову, приблизив подбородок к груди. Следы протекторов, черные на ртутного цвета асфальте, двумя чертами легли у его ног, и, истончаясь, обрывались. Выступы шин отпечатались ровно, и, примыкая один к другому, походили на чешую. Он тронул носком ботинка тонкий слой резины, словно копоть приставший к асфальту, и, развернувшись, побрел к крыльцу психологического центра. Взлохмаченные туи обступали строение, скрывая окна первого этажа и малоприметный прямоугольник подвальной двери. Бейлиш остановился перед ней; пропуск коснулся гладкого пластика сенсора. Дверь отворилась бесшумно, и также, без единого звука, захлопнулась за его спиной. Трубы тянулись вдоль стен, прогибаясь под собственным весом; капли конденсата облепили их, заволокли панели счетчиков, поблескивающие латунью вентили заглушек. Воздух спертый и отягощенный запахом влажной штукатурки был терапевту приятен, он шел по узкому коридору, отдыхая от дурманящей пыльцы и агрессивных паров бензина. У следующей двери Бейлиш замер, позволив датчику считать сетчатку, под полупрозрачным стеклом вспыхнул красным огонек индикатора. Не дождавшись сигнала, терапевт надавил на массивную ручку. -Ждете, землеройки? Он обратился к клеткам, протянувшимся двумя рядами на белых высоких столах, и шорох сотен лап наполнил лабораторию. Обернувшись на знакомый голос, грызуны толкались, топтали друг друга, бились в решетки близорукими мордочками; гипертрофированные резцы клацали по стали прутьев. Осни оставил записку на сложенном вдвое тетрадном листе: «Нейроригулин-1 защитил подвергшиеся повреждению структуры образца Rt11108»; стрелка под надписью указывала на микроскоп, приглашая окунуться в пропасть микромира. Петир улыбнулся зверькам, забыв, что для них он невидим — он мутное пятно в сияньи стерильного света. Он — темное пятно для них, а они — для него. Он заглянул в окуляр, но тут же отвлекся, и так и не приступил к работе. Плотная резина окуляров оставила под глазами красноватые круги; стенные часы говорили, что пятнадцать минут назад Санса села в машину, на мониторах системы наблюдения застыла опустевшая парковка. Жизнь поманила его пряником, и опыт говорил Петиру Бейлишу, что нужно приготовиться к щелчку кнута. Он точно это знал, он помнил, помнил… …как мягкими лапами на грудь надавливает тьма. Истинная под веками и фальшивая снаружи, вспоротая полосою света, она смерчем проносится перед ним, стирая очертания полок, шкафов, узоры штор. Петир позволил себе выпить лишнего, и теперь не может понять, что жжет его изнутри — горечь обиды или припасенная Эдмуром Absolut. В неуютной шершавой темноте, он снова видит ее глаза. Кэт смотрит на него, как может смотреть только женщина, пообещавшая себя другому. Но Петиру семнадцать, и он не различает оттенков, ему достаточно этого взгляда, и этой улыбки, и танца, что она согласилась ему подарить. Пары, окружившие их, неуклюже мнущиеся в медленном танце, стесняют, мешают сказать то важное, что приберег он для этого дня. Петир считал, влюбленные не замечают толкотни танцпола… Веки падают, отсекая истинную тьму от фальшивой. Он побеждает приступ тошноты, теряет себя в пространстве, но тут же находит снова: позади него завешенное шторами окно, под ним постель, такая белая, что на ней неуютно лежать в испачканной одежде, впереди приоткрытая дверь, качается, кривится, то удаляется, то подплывает ближе, и Петиру кажется, что если он сможет приподнять ногу, то… Она открывает дверь, так чтоб не скрипнули петли — подпирая плечом, огненной вспышкой взрывается в полосе света, гаснет во тьме и опускается рядом. -Ты пришла ко мне. Его слова звучат упрямо, ее — теряются в складках его толстовки. Она шепчет, упираясь лбом ему в грудь, словно верит, что они попадут прямо в сердце. Петир обнимает ее, сцепляет пальцы, ему неловко дышать ей в лицо, едва различимое в темноте — он знает, что выпил больше всякой меры. Кэт не дает ему забыться сном, сквозь дрему он ощущает пальцы в своих волосах, пальцы, пробегающие шее, пальцы под жгутом ремня… -Не… не надо…- он трясет головой. -Но я хочу. -Я… -Мы можем. Ведь если не сейчас? .. Нагой, Петир боготворит темноту. Но он склоняется над Кэт, трясущийся и неуклюжий, испуганный тем, что тело его сейчас мудрее, чем разум: оно верховодит, рассудок — ведом. -Извини, извини, — бормочет Петир, он подается вперед, и весь сжимается, ожидая преграды, — если тебе больно, я не буду… Он знает, что лжет; что он в плену, подвластный ритму плоти, алчущей развязки. -Кэйтилин… я люблю тебя, Кейтилин… Кэт. Опиум веры в возможность счастья, казалось, был отринут им, и не пьянил, как раньше. На Кэт смешная шапочка с оранжевыми рыбками — она проходит практику в детской онкологии; Брандон — интерн. Он облачен белоснежный халат, и только бычья голова северянина выделяется четко на белом кафеле стен секционного зала. Старк обретает сходство с Минотавром. -Напросился? Петир отступает на шаг, еще на шаг. Толпа студентов ахает, когда порез алым маком расцветает на его предплечье. -Я тебя препарирую, шкет! Бейлиш падает, и северян нависает сверху, давит коленом на грудь, занося секционный нож. Сталь, матовая, белая, будто уставшая отражать огни многочисленных ламп, замирает на миг; тело пронзает боль, когда скальпель рассекает кожу под ключицей. Он слышит топот ног и визг, а пальцы топнут в крови… -Кэт… — кровь затекает в прорехи латексной перчатки. — Кэт… Он поражается тому, какая она горячая, и успевает устыдиться своего удивления.