Королевские дни и ночи

Камин жарко пылал, но одно высокое стрельчатое окно было приоткрыто, и на Владыку дул морозный зимний ветер. Почему-то хотелось именно такого сочетания: жара и холода одновременно. В бокале переливалось искрами белое эльфийское вино, на столе истекала соком жареная рыба, распространяя дразнящий ноздри аромат. Владыка ждал гостей, точнее, одного гостя. Он был более чем уверен, что гость один не появится, и придётся дожидаться вечера, пока они смогут остаться одни. Однако уж что-что, а ждать Трандуил умел, хотя и не всегда любил. Вот и сейчас – пришлось приотворить окно, чтобы зимний холод хоть чуть-чуть охладил кровь. Он соскучился, и не стал был это отрицать, если бы нашёлся смельчак спросить его об этом. - Ты скучал? – прошептал – пропел Бард, переведя дух после первого отворяющего душу поцелуя. Трандуил усмехнулся про себя. Бард стеснялся его поначалу – когда они не были ещё близко знакомы, но никогда не боялся. Вместо ответа, он изящнейшим во всех обитаемых мирах жестом обвёл комнату, указав в конце концов на кровать. Бард, ухмыльнувшись в усы, прошёл и сел на довольно узкую и жёсткую кровать Владыки. На этот раз они были не в гостевых спальнях Дейла или Мирквуда, но в спальне самого Лесного Царя, поэтому Бард подчинялся даже не высказанным вслух повелениям хозяина покоев. Да и стоило ли пытаться перечить существу, которое царствовало дольше, чем сам Бард жил на свете? Встречи с Трандуилом всегда были непредсказуемы, сценарий каждый раз менялся, и Барду оставалось только гадать, что же уготовано ему на этот раз – какое царское угощение и какой царский подарок. Трандуил скользнул к нему и, по-прежнему храня молчание, стал расстегивать застёжки его одежд. Бард смотрел снизу вверх на узкое бледное лицо, чуть подкрашенное сейчас едва заметным румянцем. Когда теплый жилет и кафтан были сняты, Бард закрыл глаза, желая сосредоточиться на прикосновениях прохладных пальцев к разгорячённой коже. Трандуил стянул с него рубаху – и Бард вздрогнул от одновременного ощущения жара от камина и холодного сквозняка, но глаз не открыл. Почувствовал – не услышал – что Трандуил отошёл от своего ложа. Не открывая глаз, услышал шорох тяжёлой парчи. Ещё один почти неслышный шаг, чуть прогнулась кровать – и его обнажённое плечо коснулось сильного, тёплого тела. Не двигался, молчал. Снова прохладные пальцы, снизу вверх, от живота по груди. Не смог сдержать дрожь. Не открывал глаз. Лёгкий поцелуй в скулу, не касание – так сквозняк в тёплый летний день. Жарко стало, невыносимо жарко. Захотелось скинуть всю одежду – и всем телом ощутить этот сквозняк. Потянулся к завязкам штанов – невесомая, но сильная рука накрыла его кисть, не дав исполнить задуманное. Те же руки несильно, но настойчиво надавили на плечи, укладывая его на постель. Подчинился, не открывая глаз. Спины коснулся прохладный шёлк простыней – но сразу стало жарко, жёстко и тяжело от рук, которые продолжали давить на плечи, словно хотели навсегда впечатать его в это ложе. Не открывал глаз, хотя тело пылало. «Пусть», - думал он, - «пусть сгорю прямо сейчас на этом огне – не жаль, ничего не жаль!» Руки скользнули с плеч на грудь, кончики пальцев обвели соски. Не вздрогнул, нет – словно под потолок взвился всем телом, словно крылья обрёл, поднявшие его ввысь. А руки эти проклятые (нет – любимые!) дальше вниз – по животу прошлись, словно птицы по небу пролетели, прочертили линию вдоль пояса штанов. Дышать уже почти не мог, приоткрыл губы, ища спасительного глотка воздуха. Обрёл вместо него долгий поцелуй, мягкие, но требовательные губы, бесстыдный язык, вторгшийся в его рот, словно победитель – в покорённый город. Забыл, как и зачем дышать. Очнулся от прикосновения прохладных пальцев к вмиг поджавшимся яйцам, вскрикнул, как девица в первую брачную ночь – не смог сдержаться. Словно никто раньше не касался его, хотя и знал: так – никогда не касались. Словно он самая большая драгоценность этого мира, словно неосторожное прикосновение может что-то испортить в нём. Распахнул глаза. Не помещалось в нём больше всё это. Волосы белые, бесконечные падают на постель – и дальше, водопадом вниз, почти до пола. Трандуил полуодет – плечи обнажены, но штаны и сапоги на нём – видно сбоку. Потянулся коснуться плеча – и упал, выгнувшись, обратно, когда царственный рот коснулся головки, губы нежно коснулись дырочки, язык обвёл вокруг – и скользнул вниз, до самого корня. А следом за ним – губы впустили целиком – и звёзды вспыхнули в открытых глазах. Вскрикнул – не мог больше молчать. Ноги согнул в коленях, раздвинул шире – бери всё, ничего без тебя не надо! Позабыл, что тоже полуодет до сих пор. Взметнулись вверх волосы, глянул на него Лесной Владыка – на запрокинутую голову, беззащитно торчащий кадык, рваными вдохами вздымающуюся грудь, втянутый живот, раздвинутые в желании отдать всего себя ноги… отошёл на шаг, сбросил одежды. Потом свёл его ноги, сорвал одним движением штаны – и набросился сверху, желая ощутить всем телом, впитать этот жар, разделить безумное желание обладать и отдаваться. Узким и жёстким было их ложе, но редко когда каждый из них бывал так счастлив. Трандуил проснулся под утро оттого, что ветер из окна стал совсем уж морозным. «Замёрзнет же», - подумал и сам удивился своей мысли: последний раз так только за сына беспокоился, да и то, пока тот маленький был. Встал, закрыл окно. Глянул на Барда, уместившегося, как мог, на узкой койке, подумал: а я-то где спал? Выходило, что прямо сверху… ухмыльнулся сам себе – даже в юности никого так не любил, чтобы всё удобно было, всё – к месту и вовремя. Не стал больше ложиться, присел к столу, налил вина в кубок. Потягивал маленькими глотками, глядел, не отрываясь, на Барда. Тот спал, губы во сне приоткрыты, лицо расслаблено. Всегда бы так – думал, а то при встрече – вечная складка между бровями, будто родился он с ней. Любил, как мог, как умел…