Оперная певица/Cantante lirica

*Спокойно, не пугаемся!* – Что ты сказал?! – буквально прорычал высокий темноволосый мужчина, угрожающе надвигаясь на молодого испуганного паренька, который от страха жался к стене, будто она смогла бы дать ему как моральную, так и физическую поддержку. – Но… – вяло промямлил юноша, который от сильного выброса адреналина даже не мог связать двух слов. – Молчать! – заорал мужчина, с размаху ударяя кулаком по стене, – не для того растил своего сына, чтобы он мне потом заявил о своем гомосятском нутре! Дверь в комнату, что была заперта на ключ, изо всех сил дернули, после чего раздался жалобный женский голос: – Пожалуйста, не бей его! Я тебя очень прошу! Разумеется, эта была мать парня, что сейчас вжимался в стену, трясся от страха и лихорадочно рыскал по комнате огромными серыми глазищами. Отец сел перед ним на корточки, резко схватил за волосы, разворачивая его лицо к себе и заставляя смотреть прямо в глаза, а затем четко проговорил: – Значит так, пидорас недоделанный, сейчас ты позвонишь своему ублюдку и скажешь, что не хочешь его видеть, и чтобы он к тебе больше не приближался. Затем ты в течение недели выбираешь девушку из нашего окружения и женишься на ней. Уяснил?! Парень нервно сглотнул. Он понимал, что если сейчас откажется от предложения…нет, скорее даже от выполнения приказа, то живым он из этой комнаты вряд ли выйдет. Но при этом изменит себе и тому человеку, которого полюбил. На одну чашу весов пала любовь, на вторую его собственная жизнь. Отец мог запросто убить его, если захочет, а в таком состоянии он явно себя не контролирует. Гордо умереть геем или всю жизнь жить с женщиной? Стараясь не слушать внутренний голос, который вопил выбрать первое, он сдавленно кивнул. – Вот и отлично, – холодно бросил мужчина, резко отпуская его волосы так, что его сын стукнулся затылком об стену. Он все еще с испугом смотрел на статную фигуру отца, которая отдаляется от него, открывает дверь и, чуть не сбитый зареванной матерью, рвавшейся к своему ребенку, выходит из комнаты. Парень уже не слышал, что шепчет ему его мать, он просто сидел и смотрел в одну точку, а затем, больше не в силах контролировать свои чувства, потерял сознание. *** – Не мельтеши и сядь, – спокойно сказала Хисаки, смотря на меряющего кухню шагами Рендела. Чайник издал щелчок, оповещая о том, что вскипел. Рендел хотел что-то возразить, но вместо этого послушался и присел на стул, – Значит, ты против отношений нашего сына и этого мальчика? – Конечно, против! – стукнул кулаком по столу Рендел, – Не для того я сына растил! Хисаки усмехнулась, подошла к окну и, отодвинув занавеску, посмотрела на улицу. – Знаешь, я ведь хотела назвать дочку Эрикой, – внезапно сказала она. Рендел вздрогнул, будто его ударили. – К ч-чему ты это? – пролепетал он, хотя старался, чтобы голос его не дрожал. – И Лео я хотела дать другое имя… – как бы невзначай протянула Хисаки, – Но ты настаивал именно на этих именах. Рендел ничего не ответил. Хисаки развернулась к мужу, но так как он сидел к ней спиной, она не могла видеть его лица. Хотя и так прекрасно знала, что сейчас он ошарашен. – Так и будешь молчать? – с легкой иронией спросила она. – Я не понимаю, о чем ты говоришь, – пробормотал Рендел. – Все ты понимаешь, – Хисаки отвернулась обратно к окну. Потом немного помолчала, – Леонард. Так, кажется, звали твоего любовника? Рендел до боли закусил губу, но она этого, естественно, не видела. Он молчал, так как был потрясен ее словами. – Твоя мать мне все рассказала. И про истинную причину замужества, и про того, кого ты любил. Ведь отец обещал убить тебя, если ты не женишься и не бросишь того парня. Рендел молчал. – Меня не хотели обманывать и раскрыли предо мной всю картину. – И почему же ты согласилась? – наконец, выдавил из себя он. – Почему? – Хисаки усмехнулась, – Потому что любила. Знаешь, любовь порой делает с людьми удивительные вещи. Я знала, что ты никогда не отдашь мне свое сердце, так как его уже занял кто-то другой. Но я слишком сильно тебя любила, чтобы отказываться от такого шанса. Я никогда не думала, что мы будем говорить с тобой на эту тему, да видно придется. Ты предал свою любовь. И поэтому всю жизнь себя ненавидел. Говоря сыну, что быть геем плохо, ты пытался убедить в этом, прежде всего, самого себя. Чтобы хоть как-то оправдать перед собой свой поступок. Но только вот ты всю жизнь страдал. А я не хочу, чтобы так же страдал наш сын. Странно, вроде бы ты должен бегать по квартире с криками, что Лео продолжатель твоего дела. А я вроде как наоборот должна геев ненавидеть. Ну да ладно, что есть, то есть, – Хисаки еще подумала, а затем добавила, – И знаешь, я думаю, что если бы Лео оказался в той ситуации, то он выбрал бы смерть. Рендел молчал. Только по его щекам уже катились слезы. Он не плакал с тех самых пор, как сказал Леонарду, что больше не хочет его видеть. И теперь все события тех дней, тот, кого он любил, те чувства, что он испытывал, всплыли на поверхность. Хисаки была права. Он действительно тогда предал свою любовь. И ненавидел себя за это. И всю жизнь страдал. А дав детям такие имена, он лишь каждый раз вспоминал кудрявого блондина по имени Леонард. Или, как он его называл, Лео… Рендел закрыл лицо руками. Хисаки подошла к нему и положила руки на плечи. – Что было, то было. Прости, что пришлось поднять все это на поверхность, но иначе тебя было не переубедить. Если уж испортил свою жизнь, не порть ее хотя бы ребенку. Рендел просто зарыдал. – Прости, прости меня! Ты ведь тоже страдала…Я подонок! – Ладно, прошлого не вернешь, – грустно улыбнулась она, – А теперь успокойся. Ты же не хочешь, чтобы дети видели тебя в таком состоянии? И пусть это останется между нами. Он поднял на нее глаза, полные благодарности, кивнул и пошел умыться в ванную. Хисаки немного постояла, смахнула внезапно выкатившуюся слезинку и пошла заваривать чай. *** – Ну что, может, они уже поговорили? – спросила Клео. Мы уже минут 15 сидели на заборе рядом с подъездом и…просто тупо сидели рядом с подъездом. Фумино нервничал, я нервничал, Клео нервничала. Сейчас на маму были возложены все надежды, и это понимал каждый. – Не знаю. Можно сходить, посмотреть, – предложил я. Мы вошли в подъезд, поднялись на восьмой этаж, но звонить в дверь никто не торопился. Вместо этого я подошел к своей квартире и приложил ухо к двери. Если честно, я ожидал криков, скандала или еще чего-нибудь. Но все было тихо. Тогда я все-таки осмелился нажать на звонок, и минуты через две нам открыла мать. – Проходите, – спокойно сказала она. Мы вошли, я опасливо огляделся, но отца нигде не обнаружил. Может, она его убила? Хотя вряд ли. – Будете чай пить? – спросила мама. – Да, конечно… – немного растерянно ответил я, – А где…папа? – Он в ванне, скоро придет. Ну, в ванне так в ванне. Я вот только не понял, мы победили или нет? С этими мыслями я сел за стол. Мать налила чай в пять стаканов и тоже села. Мы все молчали. Через какое-то время на кухню зашел отец. Он явно выглядел подавленным, каким-то грустным, даже будто постаревшим. Он сел рядом с матерью напротив нас, так как я, Фумино и Клео сидели с другой стороны стола. – Как тебя зовут? – спросил он у Фумино. О, отлично, он интересуется его именем! Тут что, НЛО прилетал, пока нас не было, я понять не могу?! Нет, ну, то, что тут произошло нечто паранормальное, я уже понял. Вопрос, что? – Фумино, – ответил певец. Отец несколько минут на него внимательно смотрел, потом тяжело вздохнул и ответил: – Если хотите встречаться – встречайтесь. Я не против. А я подавился чаем! Не, ну реально. С чего бы он так изменил свое мнение? А, может, моя мать ведьма, и она его заколдовала? Я уже ничему не удивлюсь. У народа была такая же реакция. Явно эти двое знали больше, чем мы трое. – Что тут вообще произошло? – спросил я, откашливаясь от чая. – Ничего, – невозмутимо ответила мать. Ладно, не хотят говорить, не надо, главное, что все кончилось хорошо! – А вы вообще надолго приехали? – спросил я. – Думаю, до вечера пробудем, – улыбнулась мать, – Мы сейчас сходим город посмотрим, а то тысячу лет здесь не были. И Клео тоже пойдет с нами. – Я? – изумленно воскликнула Клео, – А как же няшик? – Няшик вместе с Лео останутся дома, – мать мне многозначительно подмигнула. Так, я вообще ничего не понимаю. А, может, и не надо? Мы попили чай, убрали со стола, после чего мать, отец и Клео ушли гулять по городу. – Ну, что будем делать? – улыбнулся я, подходя к Фумино и обнимая его. – А что мы можем делать, оставшись, наконец, вдвоем? – усмехнулся Фумино, –Только спать! Я рассмеялся, хотя сам просто валился с ног. Не хотелось ничего, только лечь и заснуть. И еще проспать до утра следующего дня, вот. Мы пошли в комнату и легли в кровать, закрывшись одеялом. Я лежал рядом с ним и, уже засыпая, в который раз думал, как же чудесно быть рядом с тем, кого любишь. Надеюсь, так будет всегда… *** И уже который раз я просыпаюсь под чьи-нибудь вопли, крики или звонки. В данном случае это было непродолжительное тиликанье. Рядом завозился Фумино. – Это мой, – сонно пробормотал он и, встав с кровати, подошел к столу, на котором его телефон и лежал, – Уже пол пятого… – пробормотал он, щелкая на кнопки. Вдруг он изменился в лице, как-то задрожал и, выронив телефон, сел на пол. Я вскочил и подбежал к нему. – Что-нибудь произошло? – спросил я и вместо ответа поднял с пола телефон. Прочитав то, что пришло ему, мне тоже стало дурно. «Я убью тебя» – гласила надпись.