Проба пера

– Ренджи. – Ну что еще? – Разденься, будь добр. – Простите, что? Алая краска заливает лицо, делая его лишь на пару оттенков светлее огненно-алой шевелюры. А он еще переживал, не перегнул ли палку, спросив так напрямую, в лоб. Вместо того, чтобы подчиниться беспрекословно. Наверное, капитану Кучики попросту нравилось положение, в которое загнал своего лейтенанта, либо он просто наслаждался воцарившейся на короткое мгновение тишиной, поскольку не спешил с ответом. Немая сцена затягивалась и затягивалась, пока не затянулась в огромный тугой узел. Общая недосказанность давила похлеще, чем скачущий от волнения уровень реяцу. Причем, волновался здесь, по ходу, один Абарай. Заговорили они, как часто между ними водится, разом: – Послушайте, Кучики... – Ну и что тут... – ...тайчо. – ...неясного, Ренджи? Кучики, которому этого короткого эпизода хватило, чтобы пресытиться диалогами вновь, тяжко-претяжко выдохнул, помассировав висок. – Если для тебя это затруднительно, я не в праве... – Вот всегда вы так, – с досадой пробубнил Ренджи, – «Слишком рано, зайди попозже», «Слишком высок», «Слишком хорош». – Что что? На заданный вопрос-уточнение ответа не последовало. Ренджи пытался обойтись с его любопытством также, как обошелся с его собственным – он. Он продолжал, как ни в чем ни бывало: – А теперь еще и слишком скромен! – Я не сказал, что ты слишком скромен. Скорее слишком разнуздан... Впрочем, забудь, – Кучики Бьякуя поспешил замять тему, видя что Ренджи готов разразиться новой порцией упрёков. Но отчего-то вместо присущей ему реакции, бурной и хлесткой, как пощечина, Ренджи погрустнел и задумался, что в планы обоих не входило. – А Вам какой нужен? Для Ваших... – Ренджи усердно подбирал слова не обидные, осторожные, – Для Вашего досуга? Вопрос, явно не претендующий ни на одну секунду его, Кучики, времени, заставил задуматься. И внезапно прийти к выводу, который будет озвучен намного позже. – Ты уже дал свое согласие, назад дороги нет, Ренджи. Было бы любезно с твоей стороны обнажить свой торс, – Кучики прикрыл глаза, не собираясь отворачиваться и даже делать вид, будто заинтересован чем-то, кроме процесса, который намерен контролировать. – И на этот раз придется постоять. – Опять стоя? – Ренджи понял, что получит вместо ответа лишь строгий и, словно выстрел, взгляд в упор, а потому обреченно выдохнул и повиновался. – Когда уже будет по-моему... – Когда научишься ценить моё время. И своё в том числе, – пристыдил подчинённого Кучики. – К слову, в этот раз не займет много времени. Обещание, конечно, своевременное, но для Ренджи эта оговорка не имела значения, поскольку он знал на собственном опыте, что любые пять минут, проведенные здесь, способны обернуться вечностью. Но на какие только жертвы не пойдёшь, лишь бы на пару часов забыть о рутинной работе... – Обидно, Кучики-тайчо, – мотнул он головой, – Думаете, не на что заглядеться? – попытался пошутить Ренджи, что как бы означало, что он на все согласен и достаточно расположен к эксперименту. – Если бы я так полагал, – нашел нужным возразить капитан, – То не выдернул бы Вас в разгар рабочего дня, Абарай. Пожалуйста, примите это в следующий раз к сведению. – Опять на Вы, – расстроился Ренджи, – Мы же договаривались. А про себя отметил: «Сейчас начнет менять тему». – С тебя должен получиться выразительный набросок, – взгляд напротив метался по чистому листу бумаги. – Спасибо, – с усмешкой а-ля «Я как всегда прав» отозвался Ренджи, чуть не потянувшись распускать хакама. – Пара точных линий, и любой узнает, кто запечатлен на бумаге. Ты понимаешь? – потребовал ответа Кучики. И что еще Ренджи мог ему ответить, кроме как: – Угум-с. Пыхтя, Абарай перехватил волосы повыше, собрав в аккуратный хвост. Во время переодеваний было уже не до разговоров и не до наблюдений за тем, как поглядывающий на него искоса Кучики-тайчо уже делал какие-то робкие штрихи. Бесшумно, чтобы Абарай не прознал. Когда же он резко обернулся, рука с карандашом замерла. – Блин, ну я и болван! – Довольно точное наблюдение, – не удержался Кучики. – Не спросил, как лучше... В хвосте или распущенными? Кучики задумался, уточнение и впрямь было неглупым... Стало даже немного жаль, что он успел очертить линию обнаженной шеи на бумаге. Наверное, в другой раз можно попробовать иначе, а пока... – Оставь, как есть, – попросил он. Ренджи, наконец, замирает перед ним в таком виде, в которой нужно, и замолкает. Не в первый раз Кучики отмечает, как пестрый рисунок на его теле верно расставляет акценты, выгодно подчеркивая все сильные места фигуры: вот, следами змеи на песке пролегает узловатый пунктир, обозначая идеальный пресс; причудливая вязь покрывает грудь, подобно броне; а отпечатки вдоль рук всегда напоминают сочленения бамбуковых звеньев. В каждой черте виден отголосок его силы и ее воплощения, что само по себе уже являлось произведением искусства. Интересно, гордится ли Абарай своей задумкой настолько, насколько восхищается ею со стороны он как художник? Разумеется, Ренджи сам придумал это, еще задолго до того, как пробудил душу своего меча, и подобный помпезный эскиз смотрелся гармонично лишь на нем одном. В какой-то степени и Ренджи – экспонат редкой красоты, правда знать об этом ему не стоит. Еще зазнается. Если бы он был более наблюдательным, то давно бы заметил, насколько увлекся им художник, и возможно что-то бы для себя понял. Хотя, с большей вероятностью, совсем не то, что следует понять. В связке с общей картиной рисунок, крадущийся по мускулистой шее его лейтенанта, воспринимался иначе. Было хорошо видно, как он ловко завершается размашистым смелым росчерком над бровями, словно росписью мастера. Он не хотел, но невольно представлял, каким Ренджи был бы без всего этого. Совершенно неприметным и окончательно невыносимым. Кучики постыдился своих мыслей. Он всегда отчаянно стремился судить о людях в первую очередь по поступкам, сторонясь зачастую ошибочных поверхностных суждений. Внешность не должна играть роли. Вот только в случае Абарая, наверное, суждений глубоких стоило избегать почти намеренно, лишь бы не соваться в лейтенантову душу. Слишком уж широка. А на душе у Абарая штормило оттого, что происходящее едва ли укладывалось в рамки привычных, сто раз оговоренных правил. В кабинете, в котором ему даже чихнуть не позволено, он смотрелся сейчас вызывающе и даже вульгарно. То и дело в башку лезли абсурдные, до смешного глупые мыслишки, например: «А стоило ли волочиться сюда прямо с тренировок, не потрудившись даже умыться?» «Как давно я мыл голову?» «Опять ногти грязные, его это бесит, я знаю» «Черт, и на руках тоже...» Пытка безупречностью удавалась на славу. Словно ища спасения, Ренджи пытался следить за порханием над бумагой чуть затупившегося кончика карандаша. Неподдающееся его пониманию зрелище в какой-то момент действительно завораживало и очищало голову от непрошеных мыслей. Кучики же наоборот, боролся с непорочной белизной бумаги – легкость и воздушность линий казалась неуместной, чуждой и попросту не способной уловить суть. Рука непроизвольно нажимала на карандаш и, не боясь запачкаться, смазывала штрихи, набирая легкий тон. Это не казалось излишним, а скорее... правильным. Гораздо ближе к тому, что он хотел изобразить. Он планировал что-то легкое и действительно беглое, но настолько поразился контрасту смуглой кожи, подчеркнутым бьющим в окно светом, что вынужден был вносить коррективы. И отнимать у лейтенанта времени больше запланированного. Но в борьбе с личной неудовлетворенностью работой, перфекционизмом и необходимостью держать слово, каким-то неведомым образом побеждал творческий каприз. И Бьякуя поскорее потянулся за тушью, боясь растерять вдохновение такой редкой силы. – Странно все-таки. Высказывание объективно и не объективно по многим причинам... Кучики не любит отсутствие конкретики. – Что именно? – Ваш выбор. Меня. Бьякуя решает подумать над этим, в награду за то, что Абарай избавил его от необходимости объясняться, с чего он вдруг решил нарушить данное обещание, не оповестив модель. Хотя если бы он просто понял, что находится сейчас полностью в его власти и автоматически освобождается от своих обязанностей на время сеанса позирования, то куда менее охотно задавался бы такими вопросами. Кисть скользит по поверхности бумаги, плавно виляя кончиком, позволяя литься свободной интерпретации творца, словно песне. Она поет, пока в конце концов линия не прерывается, и, только жадно впитав капельку туши, готова петь снова... – Ты подходишь, – улучив момент, пояснил Кучики. Не надеясь, что повисший вопрос потерял в актуальности. – Неужели это не очевидно? – Не совсем, – сознался Ренджи. И после скупых пояснений очевиднее не стало. – Ну, смотри, ты не любишь работать, а мне понадобился бездельник, готовый позировать посреди рабочего дня. – Вам повезло, – кисло улыбнулся Абарай. – Хотя я все меньше и меньше чувствую себя... подходящим. – Любопытное развитие событий, – его голос немного дрогнул, попытавшись изобразить удивление, – Но теперь уже поздно для проснувшейся совести. И повернись спиной, – скомандовал он вскользь, желая довести до ума тот, первый набросок, со спины. Ему тоже требовалось пара акцентов... Ренджи послушно развернулся. – И рука. – А что с ней? – перепугался Абарай. – Выше, – Кучики показал на себе, и Ренджи заметил, как беззащитно оголился локоть, когда капитан касался рукой затылка, приподнимая волосы у корней. Уж очень запал ему в душу момент, когда Ренджи занимался приготовлениями. Настолько, что отпечатавшегося в голове образа было мало. Ренджи, ничего не заподозрив, подчинился в очередной раз. Прежней непринужденности, конечно, не хватало, но и Кучики не с нуля работал. Достаточно было приблизительно схожего рисунка теней, пластику он запечатлел удачно. Конечно же, лично на его вкус. – У него колючий бок, на макушке – хохолок... – заскучав, начал напевать под нос Ренджи. Он смешно вперил свободную руку в бок и раскачивался, разминая спину. И был действительно похож на ананас... – Ренджи, – одернул его Кучики. Он позволил себе улыбнуться, ведь стоявший к нему спиной Ренджи не мог этого заметить. – Так точно, замолчать. На этот раз с тушью он управлялся куда ловче, смелее, примерившись к ее характеру. Как восторженный мальчишка, впервые взявший в руки кисти, он испытывал непреодолимую тягу к широким, свободным мазкам, полагая, что сможет держать в узде этот прием. Хотелось неслучайно капнуть воды, посмотреть, какую магию она будет творить в связке с черной субстанцией, какими узорами крыть белизну бумаги, неконтролируемо закручиваясь и расползаясь... Но, помня уроки деда, сосредотачивался и думал о каждой линии, как о законченном и самостоятельном произведении искусства, наполняя вольный набросок почти медитативным спокойствием. Лист был практически заполнен, осталось заманчиво пустое место с краю, как раз для фигуры в полный рост, но... думая, на сколько затянется работа с попыткой изобразить Абарая целиком, Кучики испытывал странное неудобство. – Можешь отдохнуть, – так кстати вспомнил он о неподвижном Абарае, который не знал, что работа над наброском закончилась. – Да что уж там, – отозвался весьма бодро Ренджи, – Давайте за раз. И все же рукой он как следует встряхнул, разгоняя по ней кровь. Кучики удивился. Воодушевление, которое испытывал Ренджи, не поддавалось логике, но за это понимание, пожалуй, стоило удостоить его похвалы. – Ну, раз уж ты готов, – подумав, Кучики поднялся и неслышно подошел к Ренджи. Тот был увлечен чем-то происходящим снаружи. Судя по всему, на плацу кто-то из рядовых пытался затеять потасовку, и Ренджи, забыв о приличиях, чуть не вырвал раму с мясом, пытаясь открыть окно и в скорости вмешаться. Он высунулся как есть, в чем позировал, и заорал: – Э, шпана малолетняя, упор лежа приняли! – дождавшись исполнения приказа, Абарай выкрикнул, – Каждый, по сто отжиманий, быс-тра! За все это время Кучики не предпринял ничего, судорожно соображая, как это абсурдно должно было выглядеть со стороны. Хотя, конечно, он был всеми руками за дисциплину в своем отряде, и данный эпизод явно пошел ей на пользу. Поэтому странные воспитательные методы он решил никак не прокомментировать. Абарай прикрыл окно, но не полностью, впуская свежий воздух, и очень натурально, буквально до крика, испугался стоящего рядом Кучики. – Я думал, стоит... вмешаться, – начал было он оправдываться, но был прерван самым внезапным образом – Кучики, не обращая внимания на его оправдания и даже не смотря толком в глаза, приподнял кисть его руки, провел по подушечкам пальцев, словно поразившись их грубости, и, придерживая за локоть, заставил поднять его руку. При этом Ренджи был так шокирован, что чуть было сам себе не заехал пальцем в глаз. С заметной неохотой он нарушил тишину: – Можете просто сказать, что от меня требуется, – впрочем, Кучики, дорвавшемуся контролировать положение каждого его пальца, он препятствовать не посмел. – От тебя требуется постоять так еще какое-то время, – деловито сообщил он, заглядывая в лицо подчиненного. В нем, благо, ничего насильно менять не требовалось, и это, пожалуй, даже по-своему завораживало. Его взгляд буквально застыл, зацепившись за рисунок бровей, и некоторая неловкость побуждала Ренджи болтать глупости. – Вы подошли, чтобы узнать цвет моих глаз? – Точно, – теперь Кучики рассматривал его губы, и в ответ на это запас подходящих шуток как будто в миг иссяк. – Я думал, вы черным фигачите. Черт, надо же было испортить все этим словом, "фигачите"! Ренджи хотел размахнуться и ударить себя по лицу, но не мог толком и пальцем пошевелить под чужим взглядом. Кучики нахмурился, но не придал значения услышанному. Морщинки на его лбу были трогательно небезупречны, когда он кое-что вспомнил, и, решившись, потянулся рукой и дотронулся до чужого затылка. В Ренджи что-то поломалось бы окончательно, если б он еще вдобавок привстал на цыпочках, но, к счастью, обошлось без этого. Распустившиеся волосы дождем рассыпаются, ниспадая на плечи и протянутую руку, в которой зажата лента. – Я сохраню это до окончания занятия. Всего лишь еще одно обещание, которое он сдержит. Спустя полчаса Ренджи подпустили к законченной работе. Разглядывая три наброска, он по-медвежьи раскачивался из стороны в сторону, не зная куда себя деть от смущения и довольства чужой и, что греха таить, своей работой. Будь он смелее, дерзнул бы попытаться заполучить любой из эскизов в качестве подарка. Успеется, принимает волевое решение Абарай. Что-то подсказывает, что этот опыт еще повторится. В это наивно верится, глядя на робкую улыбку напротив. Правда, Ренджи спугнул ее неосторожным прикосновением в тот момент, когда дернул за ленточку на запястье капитана – тот повязал ее на видном месте, чтобы наверняка не потерять и вернуть в целости. Ренджи был тронут подобной заботой. – Все очень хорошо, только... – Только? – всерьез встревожился капитан. – Только губы, – Абарай склонил голову, будто сверяясь с набросками, – Как будто не мои. В следующий раз разрешаю не только смотреть, но и трогать. Плотину запоздавших шуток прорвало, а у тайчо как назло пропало настроение отвечать на них. Но все же заподозрить неладное в замечании удалось. – Хорошая попытка, лейтенант Абарай. – Ясен пень, – смешливо ответил Ренджи и все же, решившись, крепко сцепил пальцы на запястье, которое все это время украдкой поглаживал, поражаясь их гладкости. Кучики напрягся, но тень любопытства явственно обозначилась в расширенных зрачках и не позволяла принять какие-то серьезные меры. Тем более принять их он всегда успеет, что бы ни задумал коварный лейтенант. Кое-как схватившись за кисточку, Ренджи вслепую мазнул ею по губам. Остатки туши покрыли их легким угольным черным налетом. Но даже этого хватило, чтобы, склонившись над его рукой, оставить на тонком бледном запястье легкий отпечаток вместе с поцелуем. Кучики не на шутку поразился чужой изобретательности, но не спешил обрадоваться какой-никакой грязи, которую следовало бы отмыть в ту же секунду, да что-то рука не поднималась в присутствии довольного своей выходкой лейтенанта, который, утирая губы тыльной стороной ладони, даже не подозревал о том, что стал похожим на трубочиста. Серьезно, теперь на это без слез не взглянешь, а губы – не попробовать на вкус. Конечно же, во имя искусства. – Срисуете потом, – заговорщически шепнул Абарай, все же начав ретироваться в сторону ближайшего умывальника. Тушь явно не пришлась ему по вкусу, и в следующий раз лучше подумать, прежде чем пускать в ход такие опасные, но бесспорно хитрые обольстительные приемчики. – Предпочитаю работать с натуры, – бросил ему в след Кучики. Его обольстительные приемы были то ли слишком сложные, то ли слишком изящные, но один черт им не суждено было угнаться за адресатом. Стыдливо пряча под рукавом отпечаток клеймивших его губ, Кучики пробирался на крики Абарая, осознавшего как непросто смыть въевшуюся тушь, дабы вернуть тому напрочь забытое косоде.