Проба пера

Тонкие пальцы, перемазанные тушью и красками, сжимают карандаш... – Не двигайся, – его голос звучит столь властно и холодно, таким приказным тоном, что Абарай, только-только поднявший руку и потянувшийся почесать так некстати зачесавшийся кончик носа, тут же садится ровно, словно натянутая струна. Того и гляди – да зазвучит от напряжения. Секунда и другая проходят в тишине, Ренджи, смотревший напряжено вперед, скашивает взгляд в сторону, туда, где сидит его капитан. Сколько они здесь уже и как долго это длится? Около двух часов… или уже трёх? Но как бы то ни было, чувство времени Ренджи отказывает, и ему кажется, что прошло не меньше, чем вечность. Правда вопрос, конечно, как эта самая вечность, хитроумная штука, уместилась в один рабочий день? Определённо, все дело было в том, что он сидел вот так вот, неподвижно, не занятый совершенно ничем и от того снедаемый собственными мыслями. Никогда ещё у Абарая не было столько времени, которое он мог бы посвятить именно им, родимым, ведь всё чаще лейтенант предпочитал действовать, чем предаваться мыслительному процессу или тщательному обдумыванию результата. Чего, конечно же, не скажешь о его капитане. Вот и сейчас, исподволь изучая бесстрастное лицо, на котором ясно читалось сосредоточение, Абарай не мог понять: устал ли Кучики, да и чувствует ли хоть что-то. Такой выдержке Ренджи мог только дивиться, завидовать и стараться подражать. То, что он едва ли когда-нибудь достигнет чего-то подобного, он уже практически смирился. Практически… Подавляя вздох, Абарай мечтает лишь о том, чтобы подняться и сделать хоть пару шагов, просто размяться. А ещё ему интересно было бы взглянуть на отвернутый от него планшет, по которому сперва скользил карандаш, а потом начала танцевать кисть. Что там получается? Именно что, а не как. Ведь всё, за что брался Кучики Бьякуя, было обречено на педантичный успех. А ещё Абарай совершенно не понимает – почему он? Почему рисовать его капитан взялся именно его, а не, скажем, Рукию, которую сам Ренджи считал куда как более достойной того, чтобы быть запечатленной на холсте. В Готей 13 изредка проводились те или иные мероприятия, существовавшие для разнообразия их военных будней. То фильмы снимают, то драм кружки устраивают, то ещё какой детский сад разводят. Всё это порождало за собой массу шума, море несуразных и, зачастую, нелепых ситуаций, и было своим существованием призвано явно лишь разрядить обстановку, позволить отдохнуть как-то… культурно, что ли. А не как обычно. Но на этот раз всё вышло как-то иначе: спокойно, ровно, без радостного мятежа. На это ли рассчитывал сотайчо, когда решил организовать выставку, а потом и галерею художественных работ? Если да, то сперва его план провалился и был поддержан с воодушевлением немногими, но ровно до тех пор, пока предложение не прозвучало на грани добровольно-принудительного приказа. Самого Ренджи страх тогда разобрал – он сроду в руках не держал карандаш и кисть для того, чтобы что-то рисовать. Но он, конечно, смело попробовал. Смело и очень тайно от всех, намучавшись с выбором темы. Портрет Рукии оказался верхом для его фантазии, а дальше дело застопорилось на мастерстве. После этого Абарай решил, что скорее умрет, чем покажет это Кучики-младшей или попробует повторить. И чтобы не осталось недосказанностей, известил об этом своего капитана, дескать, нет у него таланта и незачем подвергать окружающих эстетическому шоку. Бьякуя тогда выдержал паузу, равнодушно холодную, извечно щекотавшую его лейтенанту нервы, прежде чем выдал короткое и веское: «Ясно». Что там Кучики было ясно Абарай, чай не дурак, уточнять не стал и откланялся. И вот, уже на следующей день, сидел и позировал… Ренджи понимал, что, как говорится, малой кровью отделался, но всё одно – недоумевал. Не было ли это своеобразным наказанием за его отказ? Или за всем этим скрывалось что-то ещё? Сплошные вопросы... А ведь и не спросишь напрямую. А если и спросишь – кто же тебе ответит? Взгляд лейтенанта так некстати перекрещивается с холодной сталью взгляда его капитана, посмотревшего в его сторону. Абарай едва не вздрагивает, поспешно пряча взгляд, делая вид, что его всегда интересовал пейзаж за окном и судорожно вздыхает, когда тишину вокруг снова разрывает холодной и кажущийся таким приказным голос: – Расслабься. Расслабься? Абарай лишь нервно повел плечом, качнул головой, чувствуя, как от напряжения последних минут становятся непослушными мышцы шеи. Попробовал пошевелить пальцами ног, но те и вовсе стали давно свинцовыми. – С самого начала ты был более раскован. Абарай на это лишь криво усмехается. – Можешь отдохнуть. А ещё он не понимает, что именно слышит в голосе Кучики. Это точно не мягкость – каждая нота, каждый прозвучавший слог остались выверено спокойными и равнодушными. Может быть, это усталость? Самый её призрак, не заметный, но оказавшийся ощутимым. Кто знает, кто знает… А Ренджи дважды предлагать не нужно. Он постарался запомнить, как именно сидел и куда смотрел, а после тут же поднимается на ноги, вовсе не так легко, как ему хотелось бы. Всё тело тут же отзывается тяжелой ноющей болью за такое обращение с ним. Это оказалось куда как хуже, чем даже любая самая изнуряющая из тренировок. Мужчина потянулся, от души, чувствуя, как по словно онемевшим мышцам разливается странное колкое чувство и, почему-то, тепло. Бегло оглядываясь на своего капитана, Ренджи видит, что тот, не собираясь ждать, пока его натурщик отдохнет, тоже решил воспользоваться передышкой. Он обращает внимание на его руки, на которых остался след от туши и краски. Подмечает чёрную кляксу мазка на высокой скуле – ну надо же, это что-то совсем невероятное. И поспешно отводит взгляд, словно увидел нечто… совершенно для чужого взгляда не предназначенное. Капитан выходит из помещения, лишь тихо шуршит створка сёдзи. Абарай медлит недолго, ровно столько, чтобы больше не слышать отдаляющихся тихих шагов, прежде чем подходит, крадучись, словно вор, к оставленному холсту. Он оборачивает его к себе резко, одним порывистым движением, словно в реку ныряет, не сразу замечая, что испачкал пальцы о край. Уверенными, но невесомо-лёгкими движениями на холсте была оставлена часть его самого. Почти физически ощутимая графитная мягкость пробежала дрожью по спине, оседая на ресницах. Тонкая кисть танцевала с карандашом в паре, выписывая на белоснежном холсте задумчивый взгляд и смелый разлет бровей, поймана тень улыбки, о которой сам Абарай не взялся бы судить – а была ли она на самом деле? Но, вероятно, была, только он сам не заметил. А вот художник успел её запечатлеть. На фоне же расплескалось солнце и ласка июньского тепла, заливавшие комнату из распахнутого настежь окна.