Самое страшное

И они повторили. И Ханамия снова думал, что умрет. И на следующий день тоже. И через день. А потом он привык. Синяк сошел, но выглядел Ханамия по-прежнему не ахти: он не высыпался. Каждый день говорил себе, что все, больше так нельзя, это наносит ущерб его репутации, четырежды предупреждал Киеши, что приходить не нужно, но всякий раз срывался, звонил ему среди ночи, будил и требовал явиться. И Киеши конечно же являлся, тусклый, поникший, он оживлялся, когда Ханамия для проформы напоминал ему о страшных карах, которые постигнут Хьюг, а потом, после соблюдения всех условностей, они трахались до самого утра. Такого с ним никогда не случалось. И дело было даже не в том, что Киеши мог ебать его часами, а в его чертовых шрамах. А еще – в покорности и, как ни странно, в стойкости. Ханамия ломал его, едва ли не каждый день изобретая что-нибудь новое, чем можно было бы проникнуть под этот панцирь, но Киеши не поддавался. Напротив, спустя три недели он вдруг перестал делать вид, что приходит только из-за прихоти Ханамии. Вечером в пятницу Ханамия стоял у окна, наблюдая, как к подземному паркингу выруливает знакомый серый седан, и высчитывая, не завалиться ли спать на те несколько минут, что Киеши будет подниматься. Он был вымотан: чуть не проиграл элементарное дело, перепутав статьи, потому что теперь защиту строил экспромтом, с Киеши времени на нормальную подготовку не оставалось. Сегодня будет простой минет, а потом он выгонит Киеши и завалится спать. Отличный был план, но, как почти все планы, звеном которых был Киеши Теппей, он не сработал. Щелкнув электронным замком, Ханамия вышел в гостиную с плиткой шоколада в руке. Знакомая горечь его чуть подбодрила, но все же он опасался, что вырубится сразу, как только окажется в постели. Кивнув Киеши в знак приветствия и махнув в сторону спальни, он пошел на кухню положить плитку, потому что шоколад, как выяснилось, с простыней отстирывался с большим трудом. Киеши застал его врасплох: вдруг возник сзади и задрал рубашку до самых сосков. Ханамия от неожиданности дернулся из его рук, но с тем же успехом можно было пытаться разорвать цельнолитые металлические звенья. Он задохнулся, а Киеши прижался к нему, подталкивая к столу. Ханамия и опомниться не успел, как оказался с голой задницей, по которой уже шарили огромные ладони. Киеши сунул руку ему между ног, умудряясь сгрести сразу и яйца, и член, и стал обминать, одновременно целуя в шею. – Сильнее, – потребовал Ханамия, и тут же вскрикнул от укуса в плечо. Киеши хмыкнул и подсадил его на стол, но тот сразу же закачался. – Нет, мы точно его развалим, – сказал Киеши и легко, едва ли не одной рукой, подхватил Ханамию под спину и перенес на барную столешницу. Почувствовав плечами холодный металл, Ханамия попытался слезть, но не тут-то было. Не помог даже фирменный пинок в колено – после пятого или шестого раза Киеши научился уворачиваться. – Угомонись, – хрипло пробормотал он, прижимая Ханамию лопатками к металлической стойке. – Тут нормально. – Тут, блядь, холодно! – Потерпишь, ты у нас парень горячий… Ага! Ханамия не мог поверить, что его собираются отыметь на столе, используя вместо смазки черт знает что, но отбрыкивался больше для самоуспокоения, да и сон как рукой сняло. – Резинки, где резинки? – Киеши похлопал себя по карманам, вопросительно на него посмотрел, а Ханамия, вместо того чтобы оттолкнуть его и пойти в спальню, как полагалось цивилизованному человеку, спросил: – Ты чист? Киеши кивнул. – Если я от тебя что-то подцеплю, даже предупреждать не буду, сразу убью. – Идет, – и Киеши налил в ладонь масло камелии, которое, как выяснилось полчаса спустя, превосходно годилось для секса без презерватива. Они сбросили и разбили рисоварку, для верности полив корпус случайно упущенным маслом, вытекшем из открытой бутылки, своротили подвесной погребок, понаставили друг другу синяков, но после оргазма Киеши не мог стоять без поддержки и в ванную шел по стеночке, а Ханамия уснул прямо на столе, проснувшись лишь тогда, когда Киеши снова попытался поднять его на руки, чтобы отнести в спальню. Они уже три ночи спали вместе. Ханамию это тревожило, но испугался по-настоящему он только на следующий день, когда случайно поймал свой взгляд в настенном зеркале. Его планы катились под откос, то, что обещало быть приятным времяпрепровождением, приправленным местью, перерастало во что-то… страшное. Он слишком близко подпустил Киеши. Умные люди были опасны, а та скорость, с которой Киеши усыпил его бдительность, настораживала вдвойне. Правда, было между ними кое-что такое, что при всем желании нельзя было сыграть. Ханамия видел, что Киеши что-то гнетет, и настолько, что даже снится ему по ночам. Похоже, пришел момент вплотную заняться местью и разрушить эту глупую зависимость. Ханамия достал телефон. – Хара, мне нужна одна небольшая услуга. – Любой каприз за ваши деньги, кэп, – хохотнули на том конце. – Снова слежка? – Нет, видеонаблюдение. – Оу, хоум-видео? Надеюсь, цыпочка горячая… – Я сброшу тебе адрес. Не засветись. – Расслабься, нам не впервой. Адрес четы Хьюга он выяснил еще когда работал над защитой Киеши. Это оказался обшарпанный домик с заваленной спортинвентарем лужайкой и отлично оборудованной баскетбольной площадкой на заднем дворе. Газон был вытоптан сновавшими тут и там детьми, которых тут, видимо, привечали. Ханамия пару раз объехал вокруг квартала, поражаясь отвратительному вкусу местных обитателей, и укатил восвояси. Хара позвонил на следующий день, сбросил пароли, которые Ханамия тут же поменял на состоявшие из случайно взятых цифр и букв разного регистра. Хьюги оказались унылыми до зубовного скрежета. Ханамия просматривал следующее дело – уклонение от уплаты налогов – и краем глаза наблюдал за своей муравьиной фермой: изображение с четырех камер (двор, гостиная, спальня, кухня) было выведено на экран телевизора, и за несколько часов самым достойным объектом наблюдения стал ребенок: коротко стриженая непоседливая девочка в красно-зеленом комбинезоне с надписью "Самая обычная человеческая личинка". Судя по оттенкам, комбинезон точно выбирал Киеши. Рико сидела, закопавшись в бумаги, видимо, мать из нее была так себе. Хьюга тоже не отличался любовью к своему чаду – все это время он провел на заднем дворе, обучая подростков забрасывать трехочковые. Скучища. Ребенок тоже проникся его настроением, и теперь стоял на нижней ступеньке лестницы, меланхолично разрисовывая обои. Ханамия, зевая, отлучился за кофе, а по возвращении его ждал сюрприз: к Хьюгам присоединился Киеши. Ханамия недоуменно поднял бровь – тот был одет в форму медбрата, неужели все-таки смог восстановиться? Теперь главное – смотреть в оба. Кто-то из них обязательно себя выдаст чувством вины. Но дальше произошло странное, и Ханамия начисто забыл о своей цели. Киеши, коротко поздоровавшись со старшими Хьюгами, взял на руки доверчиво прильнувшую к нему девочку и стал с ней играть. Ханамия смотрел на то, как он аккуратно возится с кукольной посудой, делая вид, что ест и пьет чай, как ставит крошечные чашечки на ладонь, потому что они слишком хрупкие для его больших рук, как с искренним интересом возится с ребенком… Ханамия вырубил мониторы, задыхаясь. Кажется, за этот день он узнал гораздо больше, чем рассчитывал. Он наблюдал за Хьюгами еще некоторое время, но картина особо не менялась, разве что Джунпей проводил больше времени с дочерью. Скорее всего, с чужой дочерью. Киеши приходил к ней каждый вечер, а потом ехал к нему. Почему-то от этого рот наполнялся едкой горечью. Приходилось признать, что он совершил ошибку: никто из Хьюг не выглядел как избежавший наказания убийца. Они занимались своими делами, вели нуднейший образ жизни и спокойно общались с Киеши, периодически его обнимая. Иногда даже слишком охотно. Ханамия копал дальше. И выяснил, что Джон Кан был не случайным покупателем, а дядей одного из тех американцев, которые так бездарно проиграли матч Поколению Чудес под руководством Кагеторы Айды, который после этого бросил тренировать и сейчас работал в крупной фармацевтической компании. В той самой, которая делала препараты для сердечников. И накануне он был в больнице, значит, имел возможность подменить препараты Кана. И ловушка захлопнулась. Не Рико прикрывал Киеши, а ее отца. Он выводил из-под удара деда своей дочери. Гудки раздавались долго, но в конце концов Киеши поднял трубку. – Где тебя черти носят?! Уже десять! – рявкнул Ханамия. – Я тебе больше ничего не должен, Макото. Месяц прошел, – судя по помехам, Киеши был где-то на улице. – Ничерта не прошел! Последний день сегодня! Чтобы через час был у меня, иначе… – Я больше ничего не должен, – повторил Киеши. – Мне плевать на твои проблемы с элементарной арифметикой, – процедил Ханамия. – Наша сделка еще в силе. Хватит строить из себя страдальца, не хочешь ко мне, тогда я сам сейчас приеду. Где ты? Киеши молчал долго, но потом все-таки проронил: – У тебя на крыше. Лифт медленно полз вверх, и Ханамии хотелось разбить к херам чертов динамик с успокоительной музыкой. Сердце – не железное, обычное, – сжималось от дурного предчувствия. Что этот придурок забыл на крыше небоскреба?! Наверху был жуткий холод, и Ханамия пожалел, что вышел в одной рубашке, не накинув даже куртку. Он окоченел, пока разыскивал Киеши между теплицами, и заметил его совершенно случайно, когда мигающие неоновые огни высветили из темноты силуэт на самом краю. – Мать твою! – Ханамия поспешил туда. – Ты что, дебил, прыгать собрался?! – заорал он, перекрикивая шум ветра. Киеши сидел, оседлав бетонный выступ. Случайно свалиться он не мог, даже если бы начался ураган – как раз для таких идиотов внизу была натянута сетка. Но если бы он прошел по этому выступу до конца и прыгнул… – Спускайся оттуда! – потребовал Ханамия. – Чертов уебок, спускайся, и я переломаю тебе все то, что не доломал в предыдущие разы! Спускайся! Ты должен мне еще одну ночь! Киеши посмотрел на него, а потом все же перелез через балку и спрыгнул на крышу. Ханамия схватил его за руку и потащил за собой, в тепло. – Спасибо, что верил в меня, – сказал Киеши в лифте, пока он приглаживал растрепанные ветром волосы. Ханамия поднял на него взгляд в зеркале, почему-то не решаясь обернуться: – Что ты имеешь в виду? – Ты был прав. Я не такой хороший, каким всегда хотел казаться. Ты считал, что я настолько благороден, что могу прикрыть собой друга и сесть за него в тюрьму? Это не так. – Конечно не так, – раздраженно отозвался Ханамия, – ведь я тебя вытащил. Иначе сел бы как миленький. Что, Киеши, тебе настолько не хватало отца, что ты решил отмазать папочку своей дражайшей Рико такой ценой? – Кагетора здесь ни при чем, – сказал Киеши. – Тогда кто это был? Ради кого ты решился окончательно разрушить свою никчемную жизнь?! – Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Ханамия отшатнулся, больно ударившись боком о поручень. – Ты не мог! – вырвалось. – Ты же Железное Сердце! Квинтэссенция добра, света и прочей высокопарной хуйни. Ты не способен!.. – Как выяснилось… Ханамия похолодел, только сейчас осознав, где они находятся. А потом расхохотался, изо всех сил стараясь, чтобы смех звучал естественно. – Браво! – он захлопал в ладоши. – Поздравляю, старик, это было блестяще! Завтра на прослушивании ты уделаешь всех! Роль твоя! Он хлопнул Киеши по плечу и прошипел: – Заткнись… Киеши замолчал, а Ханамия продолжал нести чушь, пока они не приехали. И только у себя, заперев дверь, заорал: – Ты совсем охуел?! – Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем он смог говорить нормально: – Что ты плел в лифте?! Что за чистосердечное признание? Опять за решетку захотелось? Я столько труда положил, чтобы переквалифицировать это в несчастный случай! – Спасибо, – Киеши прислонился к стене в шаге от того места, где не так давно его трахал. – Ты все время мне доверял, хотя я и не заслуживал этого, Макото. Это я убил Кана. – Но… ты не мог. Никак не мог, – забормотал Ханамия. – Я же просчитал, вычислил, все сошлось, это был Айда! – Как раз он никогда бы не пошел на убийство, – грустно улыбнувшись, возразил Киеши. – Я тебе не верю, – твердо сказал он. – Ты все это выдумал. Киеши закрыл лицо руками, но Ханамия отбросил их и ухватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Мне наплевать, сошел ты с ума или нет. Ты мне должен, а я замерз и хочу трахаться. Пойдем. Проходя мимо бара, он подхватил бутылку рома – лучшая профилактика простуды, бабуля всегда так говорила. После признания Киеши ушел в себя и почти не реагировал, сколько Ханамия его ни тормошил. Пришлось самому раздеваться, еще и его раздевать. О сексе можно было забыть, хотя, откровенно говоря, Ханамии и не хотелось, он все еще пытался восстановить пошатнувшуюся картину мира, где воплощение добра убивает людей, а зло предотвращает самоубийства. Потом он поил Киеши изо рта в рот. В результате вся комната пропахла спиртным, а на простынях остались темные пятна, но Ханамии было плевать: он слизывал капли рома с горла Киеши и думал о том, что, наверное, подсознательно надеялся, что именно он окажется убийцей. Ведь если он думал о себе, то нет никакого другого человека в его жизни, нет никого, кто был бы ему столь важен. А потом Киеши заговорил, глухо и сбивчиво рассказывая, как пришел на дежурство, как выяснил, в какой палате лежит Кан, как решил попробовать отговорить его от затеи отобрать стадион, как тот вдруг стал задыхаться, как отсоединил датчик, приладил к собственной руке и смотрел, как тот умирает, как заблокировал дверь и как остался стоять над телом, где его и нашли. – Почему ты не ушел? – спросил Ханамия, попытавшись повернуть его к себе. – Потому что я заслуживал наказания. Я и на тебя тогда согласился, потому что считал, что ты с радостью упрячешь меня на долгие годы. Думал, что поступаю правильно, но потом испугался. Оправдал себя тем, что не хочу бросать Рико, Джуна, Киоко, а на самом деле просто струсил. – Киоко – твоя дочь? Киеши так удивился, что повернулся к нему: – Что? Нет, конечно. С чего ты взял? – С кем из них ты спал? – он проигнорировал вопрос. – А? – Хьюги, Рико и Джунпей. С кем из них ты спал? Киеши поднял брови: – Ни с кем. Я встречался с Рико некоторое время, но мы тогда были совсем детьми и я жутко боялся, что Кагетора меня пристрелит, если я возьму ее за руку. Макото, они мои друзья… – Спи, – оборвал его Ханамия. – Черт, как же ты меня достал! – Через неделю я уеду обратно в Штаты, – сказал Киеши, отворачиваясь. – Не место мне рядом с маленьким ребенком. Ханамия промолчал, а потом, когда дыхание Теппея выровнялось, осторожно положил на него руку: вроде бы обнял, а вроде и нет. Черта с два ты уедешь, придурок. Страшно ему больше не было.