Самое страшное

Все воскресенье ушло на поиск нормального обезболивающего. Ханамия мрачно разглядывал в зеркале расплывшийся на пол-лица синяк и думал о том, что такими темпами до конца месяца не доживет. Суть своих претензий к Киеши он сформулировать не мог, а признаваться, что повел себя по-идиотски, не собирался. В конце концов он заказал комплект театрального грима и весь остаток вечера экспериментировал с ним, спохватившись только в половине восьмого. Результаты не впечатляли, но хотя бы отвлекся. Едва он успел смыть с себя краску, прозвучал звонок домофона. Киеши явился какой-то совсем поникший, и это усугубило и без того не радужное настроение. Да что этому кретину надо?! От обвинения отмазали, из тюрьмы вытащили – казалось бы, ходи и радуйся, так нет же. Уставился в пол и сидит, как на похоронах. – Пойдем в спальню, – сказал Ханамия. – Всегда хотел попробовать "золотой дождь". Судя по стремительности, с которой Киеши метнул на него взгляд, некоторая доля извращенности была ему не чужда. Ханамия только фыркнул в ответ на скептически приподнятую бровь и первым зашел в комнату. – Раздень меня. Так, как вчера. И если снова вздумаешь распустить руки, угрожать я больше не буду, сразу перейду к действиям. – Я не хотел тебя бить, прости, – тихо сказал Киеши, начиная расстегивать на нем рубашку, и прозвучало это до того интимно, что немедленно захотелось пнуть его в коленную чашечку, чтобы разрушить момент. Правда, получать второй удар не хотелось, поэтому Ханамия стоически терпел. Киеши расстегнул на нем ворот, выпутал из петель еще несколько мелких пуговиц. Они стояли вплотную, и Ханамия чувствовал, что от свитера Киеши пахнет какими-то цветами. К счастью, сегодня цвет был приемлемо голубым, никаких тошнотворных розовых оттенков. Киеши обнял его за пояс, привлекая к себе, и провел губами по шее, остановившись на чувствительной точке под челюстью. Ханамия отвернулся, онемевшую половину лица приходилось беречь, и это злило не меньше, чем легкие поцелуи, которыми Киеши касался плеч. Какого черта он обращается с ним так бережно?! Ханамия не фарфоровый, не рассыплется. Он привстал на цыпочки, подставляясь под ускользающую ласку, и Киеши провел языком по ключице. Ханамия охнул и вцепился ему в бок, чтобы устоять, потому что колени как-то странно подогнулись. Рубашка повисла на застегнутых манжетах, а Киеши опустился на пол, сев как-то боком, и взялся за его ремень. Ханамия уткнул его лицом себе в живот и несколько секунд стоял так, жестко держа за затылок. Киеши задерживал дыхание, пока его не отпустили, а потом как ни в чем не бывало продолжил раздевать: спустил брюки, провел своими огромными ладонями по ногам, начиная от паха и заканчивая где-то на икрах, подхватил под задницу, когда стреноженный Ханамия покачнулся, и помог вышагнуть, оставляя его только в трусах. Их Ханамия по-быстрому стянул сам, тайком ущипнув себя за бедро, потому что то ли от обезболивающего, то ли от размеренных движений Киеши сознание заволакивало сладкой истомой. Он забрался на кровать: – Теперь ты. Киеши снял свитер, расстегнул болты на джинсах, глядя при этом в глаза, но снова безучастно. Он избавлялся от одежды так, как и вчера, словно перед неприятной, но необходимой медицинской процедурой, и Ханамия подумал, что, наверное, так же он раздевался в клиниках перед осмотрами и во время реабилитационного периода. Возбуждение немедленно дало о себе знать, член дернулся, задвигая неприятное впечатление на второй план. Киеши мог сколько угодно играть в безразличие, Ханамия прекрасно знал, что его выходки не оставляют того равнодушным. И этого было достаточно. Пока. Киеши, повинуясь жесту, подошел ближе. Ханамия обхватил его за шею, притягивая для поцелуя, и снова пришлось выдержать короткую борьбу, но потом Киеши сдался и закрыл глаза. Белая майка, белые трусы, белые носки, прямо траур по загубленной невинности, думал Ханамия, языком раздвигая его губы. Киеши позволял себя целовать, но и только. Ханамия надавил ему на плечи, заставляя встать на колени, Киеши попытался уберечь больное: – Нет-нет, давай-ка, покажи, чего добились хирурги, мне так хочется… – чего ему хотелось, Ханамия не договорил, Киеши перенес вес на левое колено и сразу напрягся в его руках. – Больно? – участливо поинтересовался Ханамия. – Это правильно. Потому что глупость должна причинять боль. Он взял лицо Киеши в ладони, чувствуя, как накатывает возбуждение от вида дрожащих ресниц и плотно сжатых челюстей. Киеши не издавал ни звука, но вцепился в край кровати так, что заскрипело дерево. – Скажи, оно того стоило? – спросил Ханамия. – Из-за победы в школьном матче ты пустил под откос свою жизнь. Неужели ты не видишь, как это выглядело со стороны? – Ты не понимаешь, – с усилием проговорил Киеши. – Дело не в победе, дело в команде. – И где сейчас твоя команда? – ласково спросил Ханамия, вглядываясь в искаженное болью лицо. – Травма будет напоминать о себе всю жизнь, а твой глупый героический поступок уже давно забыли. – Но ты же помнишь? – спросил Киеши. На висках у него выступил пот, все тело прошивало мелкой дрожью, но он все равно стоял на коленях и говорил с Ханамией. – Попроси. – О чем? – Попроси, чтобы я тебя отпустил. Тебе же адски больно. Что за бессмысленный героизм? – Мы договорились… я… выполняю свою часть сделки. Взгляд у Киеши помутнел, и Ханамия, выругавшись, толкнул его, опрокидывая на пол. Упрямый дурак! Киеши поджал ногу к груди, баюкая свое чертово колено, как маленького ребенка. Ханамия фыркнул и пошел за льдом, снова голым, это уже начинало входить в привычку. Он высыпал в полотенце четыре кубика и приложил к опухшей скуле. Место удара сразу заныло, и Ханамия напомнил себе, что месть за вчерашнее должна доставлять удовольствие. Пока что он чувствовал раздражение с легким оттенком возбуждения. Пора было это исправлять. Вернувшись, он швырнул полотенце Киеши. Лед раскатился по полу, и Ханамия поморщился. Киеши обладал каким-то уникальным даром лишать его самообладания, превращая в инфернального психопата. К чему был этот бессмысленный театральный жест? Можно было просто подать, но рядом с Киеши он всегда терял над собой контроль. Когда Ханамия повернулся, Киеши внимательно на него смотрел. Плохо. – Уже простил или в процессе? – глумливо спросил он, чтобы скрыть замешательство. Киеши промолчал, отчего снова захотелось сделать что-нибудь идиотское: наорать на него, избить, наговорить гадостей. Ханамия знал, что сегодня сопротивления не будет, Киеши просто будет терпеть, пока хватит сил, а потом еще сверх того. – Подойди. Киеши с усилием поднялся и сделал пару шагов к кровати, ощутимо хромая. Ханамия улыбнулся, протягивая руку, и то, как вздрогнул Киеши, когда он дотронулся до его шрамов, отозвалось сладким теплом в паху. Он чуть сжал коленную чашечку, взъерошил волоски и очертил пальцами самый большой рубец. Член дернулся, когда он подумал, что хочет облизать этот шрам. Ханамия привстал на кровати: – Давай ближе, не бойся, поучу тебя сосать. Вдруг снова загремишь за решетку, пригодится. Он задрал майку на животе у Киеши и потерся щекой о полоску жестких волос, уходившую под резинку трусов. Обхватив его за талию, взвесил на ладони мошонку, скользнув кончиками пальцев под яйца, потер, второй рукой стиснув крепкую ягодицу. Киеши не обращал на его манипуляции никакого внимания – ритм его дыхания не изменился, член оставался мягким. Он просто стоял и позволял мять свое тело, как большую игрушку, но Ханамии резко расхотелось играть. – Сядь на пол. Расставь ноги. Придвинься вплотную ко мне. Он взял член в руку и стал дрочить, поставив ступни Киеши на бедра. Тот, судя по всему, рассматривал оторочку простыни, и Ханамия подцепил его за подбородок: – Смотри на меня. Не отводи взгляд. Он наклонился и поцеловал Киеши, обведя кончиком языка его нижнюю губу, потом втянул ее в рот, посасывая. – Не понимаю, что тут сложного? С членом почти так же. Он сел на самый край кровати. – Открой рот. – Ханамия провел головкой по сжатым губам Киеши туда-сюда, притерся плотнее: – Ладно, можешь не открывать, кончу тебе на лицо, всегда было интересно, что в этом находят. Естественно, рот Киеши тут же приоткрыл. Ханамия усмехнулся. – Обхвати губами. Плотнее, вот так. А теперь не дергайся, просто расслабь горло. Он стал трахать Киеши в рот, поддерживая за затылок, чтоб не отстранялся. Совсем неглубоко, но и от такой малости его вело. Он гладил Киеши по щеке, чувствуя под пальцами легкую колкость щетины, очерчивал скулу и линию нижней челюсти и никак не мог остановиться. – Смотри на меня, – выдохнул Ханамия, и собственный голос показался ему чужим. Киеши послушно поднял взгляд. – Теперь сам. Вторая попытка была намного удачнее. Его бросало в жар, колотило, словно в лихорадке, перед глазами все плыло. Ханамия направлял свой член в рот Киеши, слегка толкаясь, и время от времени давал отрывистые указания: – Языком прижми... Нет, снизу... Сильнее… Губы плотнее… Еще, бери глубже, еще… Либо Киеши схватывал на лету, либо все он умел и мог, просто притворялся вчера. Когда стало слишком хорошо, Ханамия отстранился, прижимая член к животу и пытаясь восстановить дыхание. Киеши стер слюну с подбородка. – Надеюсь, трахаться тебя учить не нужно? – Ханамия перебросил ему смазку и распластался на кровати, нашаривая под подушкой презервативы. Под весом Киеши прогнулся матрас. – Вряд ли у меня сейчас встанет. – Да мать же твою! – воскликнул Ханамия, и нырнул ему в пах. Обхватил ствол ладонью, задвигал, плотно сжимая кулак. Член твердел быстро, что бы там Киеши ни придумывал. Разорвав упаковку, он раскатал презерватив, отметив про себя, что надо будет поискать больший размер, шло туговато. – Все, готово! Хватит выебываться, будто в первый раз. Однако Киеши медлил, будто специально. – С-сука, завтра целую ночь на коленях простоять заставлю! – Ханамия опрокинул его на спину, и запрыгнул сверху. Ждать он больше не мог. Встав на колени над бедрами Киеши, он в отместку сильно сжал его яйца, а потом направил в себя член и стал медленно опускаться. До первого вздоха ощущения были такими, будто он пытается запихнуть в себя бревно. На глазах выступили слезы, а в горле засаднило, но потом мышцы расслабились и стало легче, но ненамного. О бешеной скачке, которой так хотелось минуту назад, можно было забыть. Член Киеши не выглядел таким большим, как ощущался. Опустившись наполовину и ошибочно решив, что немного освоился, Ханамия приподнялся и заорал от резкой боли. Колени дрожали, но он не мог себя заставить двинуться ни вверх, ни вниз. Киеши обхватил его за бедра, и сразу стало легче. Сморгнув слезы, Ханамия перенес вес на его руки и скомандовал, рвано дыша: – Опускай меня. Только очень-очень медленно. За каким хером он решил добровольно сесть на кол, Ханамия и сам не знал. По-хорошему следовало аккуратно подняться и больше никогда не подвергать себя пыткам, но что-то мешало это сделать. Насадившись до конца и чувствуя эту дубину едва ли не в горле, Ханамия поднял взгляд на спокойного Киеши, уже успевшего подсунуть себе под голову подушку, и его затопило бешенство. Полчаса назад тот жалко корчился на полу, а теперь возлежит тут как ни в чем не бывало. Он сжал коленями чужие бедра, стараясь причинить как можно больше боли, но лицо Киеши оставалось таким же безмятежным, даже смягчилось слегка. Он вылил на ладонь немного смазки и провел Ханамии между ягодиц до саднящего входа, а потом обхватил его задницу, и Ханамия заскрипел зубами, потому что сейчас это ничего кроме злости не вызывало. – Не стоило так торопиться. – Сам знаю, – процедил он. – Попробуем потихоньку? – Киеши качнул бедрами, и Ханамия сжался. Теперь было почти не больно, но задницу распирало так, будто в нее засунули ракету от фейерверков. И, блядь, подожгли. – Подрочи мне, – сказал Ханамия, закрывая глаза, и мечтая только об одном: чтобы это прекратилось. Скользкая от смазки ладонь, обхватившая опавший член, через некоторое время почти примирила его с действительностью. Теплое, влажное, тугое тепло возвращало угасшее возбуждение, а когда Киеши стал поглаживать большим пальцем уздечку, Ханамия и вовсе заерзал. И тут Киеши застонал, и этот низкий звук как будто дал стартовый сигнал. Ханамия стал двигаться, понемногу, приподнимаясь всего на пару сантиметров, но Киеши, кажется, хватало и этого. Он запрокинул голову, не переставая ему дрочить, и стал поддавать вверх бедрами. Ханамия опирался на подламывающиеся руки, и никак не мог откинуть со лба прилипшую челку. Между ними хлюпало каждый раз, когда он падал на бедра Киеши, позвоночник щекотала струйка пота, казалось, постель промокла насквозь, потому что под руками тоже были мокрые простыни, но Ханамия не мог остановиться. Прогибаясь, он ловил слабые вспышки кайфа, мгновенно затухавшие, и от того еще более желанные. Если бы можно было сдвинуться назад, стало бы лучше, но Киеши держал его слишком крепко. Ханамия потерял счет времени, перед глазами стояла пелена, ему казалось, что он вот-вот отключится, а Киеши все толкался в него, как заведенный. Кончая, он насадил Ханамию на себя до упора, сжав так крепко, что захрустели кости, не давая ни отодвинуться, ни вздохнуть, а потом легко снял с себя и стал целовать, засунув ему два пальца в задницу наконец-то под тем углом, под которым нужно было. Ханамия слепо пытался отбиваться, отталкивая его руки и желая перед смертью только одного – прикончить Киеши Теппея за то, что вообще посмел родиться. Оргазм Киеши из него буквально выжал, откатившись и оставив мокрого, растерзанного, заебанного до потери пульса. – Тебе было хорошо? – заботливо спросил этот ублюдок, даже не пытаясь скрыть издевку. Ханамия собрал всю волю в кулак и ответил: – О да. Завтра повторим.