Глава 4
13 августа 2015 г., 21:37
Под моими ногами полыхает пламя. Я слишком сильно цеплялся за пустоту. One Direction ― Story of My Life
Наверное, что-то чувствовать ― не очень. И как давно он перестал заниматься этой херней? Антон сел на кровати, морщась. Грудь нестерпимо жгло, стоило только развести руки шире плеч. Несколько секунд смотрел в стену напротив, потом ― на часы. Десять минут седьмого. Нужно встать и пойти в эту чёртову шарагу. Дерьмо. Дерьмо, начавшееся, кажется, семь месяцев назад (в народе называемое войной), наконец-таки соизволило закончиться, пусть ненадолго и только для него, хорошенько потрепав, выжав из него всё и оставив на память шрамы, трупов шестьдесят друзей, однокурсников и знакомых… Или счёт перевалил за семьдесят? Хотя чёрт с ним, вести точный учёт он давно перестал. И вот, когда он мог просто уйти в запой, спать, пить, не просыхая, или как там ведут себя люди, вернувшиеся с востока, командование направило его сюда. Могло быть хуже. Могли бы и расстрелять. Хуже? Нужно снять чехлы, в который раз напомнил себе он, оглядывая мебель в плёнке. Знал, что стоит она едва ли не дороже, чем эта квартира, и что сделана в Штатах. А мама не знала. Не могла знать. Ледяной душ, как обычно, не освежал ― только раздражал кожу. Антон в сотый раз со злобой, граничащей со бешенством, напомнил себе, что грудь щипать не может: слишком много времени прошло. Мозгоправ в госпитале уверял, что это нормально. Как фантомные боли, когда ― он сам не раз видел ― человеку отрывает ногу, руку или что-нибудь там ещё, а он всё орёт, что нога болит, и не верит, что её уже нет. Мозгоправа-то он послал, но правда никуда не делась. Курить хотелось ― хоть кожу дери (а осталось её не так много). Матерясь, про себя ли, нет, всё равно, он приклеил на руку очередной никотиновый пластырь, попутно натягивая китель и шнуруя берцы. Чёрный старенький лексус, который, судя по косым взглядам, скоро придётся сдать властям (и купить, видимо, жигули) завёлся быстро, и он, вдавив педаль газа в пол, быстро, гораздо быстрее, чем хотелось, добрался до училища. Вообще-то, можно было и пешком, но дождь лил не переставая, а мокнуть ему не хотелось. Остановился у КПП, припарковав машину, и просто сидел, уставившись на первое же высокое здание за оградой ― общежитие. Если было на свете место хуже американских подвалов, то, может, вот оно? Светло-серый дом, едва заметный из-за плотной пелены дождя, с отвратными цветочками почти на всех окнах. Сегодня же выкинет их. Полторы недели здесь слились в один ужасающий момент. И если парни с этого второго курса вызывали просто обычное для него раздражение, то… девочки? Девушки? Женщины? Бабы?.. Как назвать их, он просто не знал. Было смешно. Он брал у начальника училища список взвода. Хотел быстро пробежаться глазами, ну, что там: Андреев, Иванов, Петров, Сидоров... Арчевская. Бондарчук. Ланская. Лармина. Корабельникова. Осипова. Соловьёва. Сомова. Он всё искал подвох. Шутка, может быть. Искал фамилии мужские. Эти недоделанные курсантки вызывали в нём острую, граничащую с бешенством, ярость. Что эти идиотки, только и умеющие, что ходить строевым шагом да зубрить наизусть матчасть, забыли в военном, мать его, в военном училище? Они списывали, тупили страшно и были не готовы к войне от слова вообще. Первое же занятие строевой, проведённое им на плацу под проливным дождём (самое обычное явление на фронте), закончилось четырьмя слёгшими в медчасть с гриппом и двумя с ОРЗ. Все остальные только кашляли и смотрели на него с ненавистью. На войну они засобирались, как же. Антон едва не саданул кулаком по рулю. Не ему отвечать за них. Проклиная всё на свете, он поднялся к себе на этаж, бросил вещи в угол дивана и опустился на стул. Зайти на пятый было выше его сил. Нужно было проверить отчётности, посмотреть их журнал, результаты зачётов по физо. Нет, не сейчас. Потом. Закрыл глаза. Надо больше спать, хотя бы часов пять. Ему твердили это в госпитале, пичкая снотворными, твердил мозгоправ, снова и снова заставляя растягиваться в кресле. Мягкое кресло с подлокотниками вызывало липкий ужас, и, как бы ни прятал, спрятать его совсем он не мог. Даже сейчас, когда он удобно устроил голову на спинке стула, сон не приходил. Слишком много голосов тревожило, слишком много вспышек мелькало перед глазами. Но здесь лучше, чем дома, темнее. Светлые тона квартиры на этом вечно бурлящем Невском давили. Этот свет жёг, забирался под кожу, саднил там, не давая ни закрыть глаз, ни расслабиться. Мама очень любила светлый. Стук в дверь раздражал настолько, что ему захотелось швырнуть в неё лежащим под рукой степлером. ― Да, ― сказал он, молясь всем богам, чтобы это были не второкурсницы. ― Товарищ старший лейтенант, разрешите войти? Курсант Соловьёва. Чёрт бы тебя побрал, курсант Соловьёва. Худшего начала утра быть не может. Он не хотел запоминать, как зовут эту идиотку, но именно эта фамилия, как нарочно, запечаталась в сознании. Соловьёва, не выспавшаяся, с тёмными кругами под глазами, стояла на пороге, смотря исподлобья. В наряде она уже вторые сутки. Две бессонные ночи, и всё это не без его участия. Антон поймал себя на лёгкой усмешке. Почему она так бесила и злила? Её место было не здесь. Гордая и с огромным самомнением. Она... Она просто делала ему плохо. Одним своим присутствием вызывала противный зуд под кожей. Тем, что однажды, не умея ничего, абсолютно ничего, поедет на войну, как и тысячи других. Тем, что сдохнет там в первые же дни под пулями. Тем, что он будет чувствовать ― это и он виноват. Тем, что эта смерть камнем ляжет на ещё десятки смертей. ― Что надо, курсант? ― он встал, выходя из-за стола. Она подалась вперёд, будто готовясь переступить порог кабинета, но он поднял брови, ощущая почти физическое… неудовольствие. Как будто ужасный звук какой-то. Как будто мелом по плохой доске. ― Ты всегда такая глухая или только по четвергам? Я не разрешал войти. Он видел, как вспыхнули её щёки. Как она открыла свой рот, желая, очевидно, ответить что-то неимоверно глупое и колкое, но тут же сжала губы. Не забыла, с кем говорит. Пусть только попробует. Таким здесь не место, курсант Соловьёва. Лучше бы тебе было понять это сразу. Или ломайся, или уходи. Умные на войне умирают первыми. ― Из штаба звонил товарищ генерал-майор и просил вас подойти к нему, ― выдавила она, бросая на него косой взгляд. Ну давай, погляди ещё раз так, и он не посмотрит, что этажом выше живут офицеры. ― Какого чёрта ему надо? ― отмахнулся он. А она открыла рот, как будто даже оскорбилась его небрежностью. Заучка и зануда. Моргнула пару раз своими глазищами, будто не понимая, а потом заговорила, вкладывая в реплику всю свою заносчивость и высокомерие: ― Товарищ генерал-майор не отчитывается ни перед кем. Думаю, он сам объяснит вам… ― Твоего мнения никто не спрашивает, Соловьёва, ― сказал он и скривился: её фамилия звучала до тошноты отвратительно. Антон обернулся к застывшей Соловьёвой и медленно оглядел её. Очень медленно, останавливаясь на тонких запястьях, ступнях в слишком больших берцах, не особо выразительной талии, всё же заметной под формой, на острых ключицах и совершенно непривлекательной груди. Соловьёва казалась недоразвитым угловатым подростком. Сколько ей вообще лет? Она снова вспыхнула, будто услышав его мысли. Говорят, у каждого есть свой тип и антитип: если это правда, то Соловьёва обходила всех, уверенно выигрывая. Антитипа ярче он ещё не встречал. Вернее — тусклее. Светлые глаза (чёрт разберёт, какого цвета: для этого нужно было подойти ближе, а плохо ему становилось на расстоянии трёх метров), светлые ресницы. Негустые брови, чуть заострённое лицо, слишком крупный нос, покрытый веснушками. Нечёсаная копна длинных рыжевато-русых волос, убранных в какой-то пучок и больше походящих на гнездо. Нельзя носить пучок. Напомнить бы ей. ― Товарищ старший лейтенант, ― кашлянула Соловьёва у двери. План кинуть в неё степлером вдруг стал казаться ему не таким уж невыполнимым. Детская глупая мысль. Не играй в мои игрушки, Соловьёва, и не писай в мой горшок, да? ― Выйди, пока не встала в наряд третий раз, ― бросил он через плечо, поворачиваясь к ней спиной. Пусть только попробует хлопнуть дверью. Пусть только попробует. Но дверь не хлопала, даже не скрипела. Означать это могло только одно. Антон медленно обернулся и столкнулся с ощетинившимся взглядом и вздёрнутым подбородком. Ну как хочешь. Он и по-другому может. На таких упрямых и гордых по-другому действует куда лучше. ― Не можешь налюбоваться, а, Соловьёва? ― оскалился он. ― Понимаю, красиво. Но челюсть всё-таки подбери. Она пробормотала что-то, зло сверкнув глазами и покраснев, и уже взялась за ручку. ― Какого чёрта ты сейчас сказала? ― он сделал шаг вперёд, чувствуя закипающую злость. Она не смеет. Никто не смеет. Он из неё выбьет эту дурь. Соловьёва будто не услышала, толкнув дверь. ― Стоять. Замерла, упрямо уставившись на свои пальцы. ― Какого чёрта ты сказала? ― проговорил он, чеканя слова, будто роняя их на пол. ― Я ничего… ― Что ты сказала? ― с нажимом повторил он, подходя ― господи, как же тошно ― ближе. ― Сказала, что тоже не желаю оставаться в вашем обществе, ― огрызнулась она, резко вздёрнув подбородок. Отлегло. Ему стало настолько легче, что захотелось зло засмеяться. Что ещё она могла сделать, кроме жалкой попытки задеть его?.. Ей не место ― такой упрямой и гордой ― здесь. Не ей его учить. ― Заступаешь в наряд сегодня, ― он не был уверен, что не улыбнулся. Она хотела сказать что-то снова ― он видел. Но на этот раз, не решившись, просто сжала губы и направилась к двери. ― Не заговаривайся, Соловьёва, ― сказал он ей вслед. Дверь скрипнула и закрылась. Антон открыл форточку: с улицы пахнуло поздней осенью. Мокрым асфальтом, первыми заморозками и дождевыми червями, но он был доволен и этим воздухом. Раздражает. Раздражает. Ничего. Завтра круги под её глазами станут больше. Она думает, что она всё знает и понимает. Все они так думают. Удовлетворение. И в самой глубине ― пустота.***
― Калужный? Проходите, ― Звоныгин, начальник шараги, приветливо улыбнулся ему, указывая на стул. ― Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Калужный по вашему приказу прибыл. ― Да не стойте, садитесь. Он сел, осматривая просторный кабинет без излишеств. Почти то же самое, что и у него, только просторнее: стол, несколько стульев, кожаный диван, портреты президента и министра обороны, карты. Тёмные тона. То, что нужно. Звоныгину было лет шестьдесят. Подтянутый, ещё не старый: виски лишь слегка тронуты сединой. Он сидел, внимательно глядя на Антона и будто прикидывая, с какой стороны начать разговор. Какого ему нужно? ― Ну как вам у нас? Хочется разбить головы курсантов о стену. Такой ответ подойдёт? ― Привыкаю, ― сухо ответил он, а потом добавил, сжав челюсти: ― Спасибо. ― Это хорошо. Как ваши подчинённые? ― Я... ещё не составил о них полного впечатления. Стайка кретинов и тупиц, пришедшие сюда кто за чем: одни ― за понтами, другие ― за красивой формой, третьи ― за стипендией и местом для жилья. Но при нынешнем раскладе всем им рано или поздно вариться в одном котле и гнить в одной могиле. Идиоты. ― Знаете, подполковник Сидорчук мне недавно говорил, что ваши девушки по огневой занимаются не очень. Огневая, всё-таки, ― один из основополагающих предметов, ― заметил генерал-майор, испытующе глядя на него. А Антона покоробило. Его девушки. Он скорее пустит себе пулю в лоб, чем сможет повторить это. Да они по всему не очень. В принципе не очень. По определению не очень. Только что они забыли здесь? ― Я заметил это, ― спокойно соврал он, сцепляя руки в замок, ― и обязательно обращу внимание на их результаты. Поговорю с подполковником. ― Поговорите, да. Антон Александрович, ― тон голоса Звоныгина вдруг стал серьёзней, и Антон, чертыхнувшись, понял, что его ждёт разговор, ― я взял вас по очень настойчивой просьбе полковника Самсонова, вы знаете. Я не сомневаюсь в вашей компетентности или способностях, ― покачал головой он, ― но вы были на войне и, едва вернувшись с неё, начинаете работу с курсантами. Я умалчиваю о довольно странной истории вашего возвращения. Он выжидающе замолчал. Ну, давай, спроси то, что спрашивают все. Что случилось, Калужный? Почему ты вернулся? Смотри, тут ведь какая-то несостыковка, и личное дело что-то не сходится… Он не сможет объяснить. Даже пытаться не станет. Просто встанет и уйдёт, наплевав на всё. Но генерал-майор заговорил совсем о другом: ― В такое сложное время с курсантами должны работать только… полностью здоровые люди. Понимаете? Ведь им самим скоро на войну, конечно, мы хотим, чтобы они были правильно настроены. То есть… Антон Александрович, я настаиваю, чтобы вы посетили нашего психолога. С профилактической целью, разумеется. Просто бы поговорили. Юлия Леонидовна, знаете, настоящий профессионал, она вам обязательно поможет… ― Я не нуждаюсь в помощи, ― оборвал он, чувствуя, как грудь зудит от раздражения. Отчаянно хотелось почесать её. «Нельзя, нельзя», ― говорил себе он, останавливая руки. Расчешешь, сдерёшь ― кровь польёт рекой. Чушь. Ты несёшь чушь. Крови там нет. Не может быть. Всё зажило, Антон. Не сходи с ума. ― Разумеется. И всё же осмотр у психолога проходят все наши офицеры раз в год, и вы не станете исключением, ― без малейшего раздражения отрезал Звоныгин. ― Подойдите к Юлии Леонидовне сегодня после обеда, она будет в учебном корпусе на третьем этаже. Идите, Антон Александрович. Надеюсь, вы скоро привыкнете. ― Разумеется. Дверь хлопнула всё же чуть громче, чем должна была. Странно, что в уставе не прописана положенная громкость её хлопанья в децибелах. На обед давали какую-то мутную бурду, называемую супом, со слабым запахом курицы, и несколько ложек разварившейся гречки. Захватив несколько лишних кусков хлеба (молодая пышнотелая повариха явно благоволила ему), он направился к офицерскому столу. Сидеть рядом со своим курсом не хотелось: кусок в горло не полезет от их вытянутых серых лиц. ― Ай! ― Бл… Соловьёва! Она налетела на него с размаха и едва не упала на недавно вымытый пол. Сердито нахмурилась, поправила погоны на плечах, коснулась ладонью копны волос, стряхнула с них невидимую пыль. ― Как будто с твоими лохмами могло что-то случиться, ― не удержался он и выдохнул раздражённо. ― Смотри, куда идёшь. ― Я смотрела, это вы вышли из-за угла, ― тихо, зло, упрямо прошипела она, поднимая глаза. ― Что-что? ― переспросил он, поднимая бровь и ощущая, как по позвоночнику прокатывается волна раздражения. ― Осторожней, ― она снова глупо вздёрнула подбородок. Грёбанная заносчивость. ― Закрой рот, Соловьёва, и не открывай его больше никогда в моём присутствии, ― терпение неумолимо заканчивалось. ― Ясно? Несколько долгих секунд она молчала. Они застыли друг напротив друга, словно ощетинившись. Антон так сильно жалел, что она удержалась на ногах, что это сожаление можно было услышать. Умные на войне умирают первыми. Учись быть как все. Ломайся или уходи. ― Ясно, ― она закусила губу, глядя на него как на ядовитую змею. Пусть смотрит. ― Не открывай. Рот. В моём. Присутствии, ― второй раз за день произнёс он по слогам, будто пытаясь вколотить смысл в недалёкую голову Соловьёвой. ― Повторяю вопрос: тебе ясно? Промолчала. Только костяшки на сжатых кулаках побелели. ― Чудесно. Сделал широкий шаг с расчётом уйти за её спину, не задевая плечом ― слишком противно ― и вдруг замер. Смотрела она зло, но на это было плевать… Над слабо изогнутой (он не любил такие) невыразительной бровью было будто вдавлено внутрь светлое, почти белое, маленькое родимое пятнышко. Не просто пятнышко. Будто цветок. Будто… лилия. Он не замечал раньше, да и не смотрел, а сейчас вдруг совершенно чётко увидел три лепестка. Белая лилия. Изорванный, подранный стул, руки, примотанные изолентой, кровь, вонь, запах гари и жуткое ощущение ожидания, горящее клеймо, настолько горячее, что его жар ощущался за несколько, кажется, метров, и невыносимое жжение в груди. Жар, нестерпимый жар, он падает в бездну, он умирает, кричит так, что сейчас вот-вот лопнут связки и треснет грудь… Антон моргает. Моргает. Умирает. Он быстро зашагал к офицерскому столу, игнорируя злые взгляды со стола второкурсниц, к которым уже вернулась Соловьёва. Сел. Отодвинул поднос с едой.***
В первом часу ночи он лежит на слишком белой нерасстеленной постели и смотрит в потолок. Он зашёл к мозгоправу в кабинет. Молодая энергичная женщина лет тридцати приветливо улыбнулась ему, пригласив войти, а потом он увидел кресло. Молча вышел, игнорируя её вопросы. Не сегодня. В другой раз. Встав, выпив стакана три воды (а лучше б водки, но её нет) и плотно задёрнув все занавески, он ложится снова и ― удивительное дело ― часа через два засыпает. Антону снятся трупы людей, которых он никогда не видел, и во сне он знает: это он их всех убил.
