Глава 5
30 сентября 2015 г., 17:02
Весь мир был охвачен пожарищем, и ты одна могла спасти меня. Я даже не думал, что мне будет нужна такая, как ты. Chris Isaak ― Wicked Game
Понедельник, 28 ноября. Он оторвал от календаря до тошноты оранжевый листок с нарисованными осенними листьями, весёлыми и красочными, и взглянул в окно: серый промозглый дождь лил стеной, а соседнюю казарму было не видно из-за плотного слоя белого тумана. Восемь утра, и он снова здесь ― в своём кабинете. Спокойно. Здесь ― спокойно. Ремонт ― отличная вещь. Он с ужасом подумал, что было бы, если б канцелярия на пятом этаже была свободна. Если бы ему пришлось проводить целый день в окружении этих девиц. Стук. Проклятый стук в дверь. Идиотская Соловьёва. Снова? Нет. Соловьёва не стоит в наряде. Он вынужден был снять её вчера, потому что после трёх бессонных ночей она падала в прямом смысле этого слова. Ему-то пофиг, конечно, но у начальства могли возникнуть вопросы. Не она. Какое облегчение. Он закрыл глаза, опуская голову на руки, просидел так целую вечность, прогоняя мысли как можно дальше. Они отползали, но всё-таки не уходили окончательно, замирали где-то там, в темноте. Об отце. О Максе. О Лёхе. В дверь просунулась бледная рожица Ланской, белобрысой низкой подружки Соловьёвой. Надо же, запомнил. С ума сойти. ― Товарищ старший лейтенант, вас товарищ генерал-майор вызывает, ― пискнула она, даже не входя, только просовывая в щель свой острый нос и большие оленьи глаза. Боится. Умница. Хотя бы эта трясётся и не считает себя самой умной. ― Можешь идти. Открыв дверь кабинета Звоныгина и уже предчувствуя неприятную сцену, касающуюся неявки к психологу, Антон, помимо него, увидел в помещении ещё одного человека, сидящего к нему спиной. Лейтенанта, судя по погонам. ― Товарищ генерал-майор… ― начал он, и в это время человек на стуле обернулся. Антон услышал, как сердце внутри испуганно вздрогнуло и замолчало. Потому что на стуле сидел Макс. Макс, которого он похоронил ещё в окружении сто второго десантного. Которого вместе с группой окружили эти грёбаные американцы. У которого не было ни шансов, ни пуль, ни гранат. Антон был в диверсионной группе далеко за линией фронта. Когда вернулся, Макс, как обычно, не вышел встречать его прямо к аэродрому за лесом, не хлопнул по плечу, не спросил шутливо-привычно: «Вернулся, деточка?» Антон не ответил ворчливо и раздражённо, но с диким облегчением: «Иди лесом, Назар». Он вернулся, и какой-то незнакомый пацанёнок из пополнения на вопрос о местонахождении Макса пожал плечами и ответил: «Лейтенант Назаров убит». Убит. «Лейтенант Назаров убит», ― звучало так просто и легко. Звучало так правильно. Белобрысый парнишка произнёс это, будто говоря о сигаретах, картошке или водке. Антон не винил его. И ушёл добровольцем на другое задание на следующий же день, с которого по-настоящему не вернулся. Ему давно пора было бы привыкнуть к смертям. Каждый месяц, каждый день он слышал имена парней, с которыми раньше учился, с обычным здесь словом рядом ― «убит». Блесс убит, убиты братья Куликовы, Мордвину оторвало обе руки, и он умер в лазарете, корчась от боли, у Лескова нет ноги, а у Лутая ― обеих, бедро Харын-Басарова превратилось в кровавое месиво, Холов убит, Шашников, не успев надеть противогаз, выплюнул свои лёгкие с кровью по дороге в госпиталь и умер, Карчинского разорвало миной пополам… Назаров, его лучший друг, слишком весёлый и говорливый, тоже отправился в лучший ― лучший, он ни на секунду не сомневался ― мир. Но Макс сидел на стуле, живой, с перемотанной рукой, и буравил его глазами. Так не бывает. Наоборот ― да. Но не так. ― Тон? ― его брови взлетели, но лицо осталось неподвижным, будто Макс не до конца понимал происходящее. ― Тон… Я и сам не верю. Не верю. Не верю в это, Назар. Как в такое поверить. Он вдруг рванулся с места, сгребая Антона в охапку целой рукой. И тот, наплевав на всё и всех, просто обнял его в ответ так сильно, как мог. ― Руку оторвёшь, и так еле пришили, ― засмеялся Макс, отстранившись, но всё ещё держа здоровую кисть на его плече. ― Мне сказали, ты убит. Ну, не таращи так глаза, деточка, пол грязноват, чтобы собирать. ― Иди лесом, ― выдохнул Антон. Чувствуя, как всё встаёт на свои места. ― Иди лесом, Назар. ― И не подумаю, ― хмыкнул Макс. В его глазах всё ещё светилось недоверие. Потому что такое не может быть правдой. Чудес не бывает ― запомнил Антон ещё со времен мамы, отца, Лёхи и той, чьё имя он не называл даже в мыслях. Никогда. Потому что это было слишком. ― Рад, что всё так получилось, ― кашлянул генерал-майор за столом. ― Можете на сегодня быть свободны. Калужный, только всё же загляните к психологу. Вы ведь так и не побывали там, если я не ошибаюсь. ― Ты как здесь вообще? ― набросился на него Макс, когда под их ногами оказался мокрый асфальт. ― Ведь так и знал, что ты не подохнешь… ― Что тогда так обрадовался? ― улыбнулся Антон. И вдруг замер. ― Ты чего? Он не искал его. То есть совсем. И могилы его не видел. «Лейтенант Назаров убит», ― сказали ему, и Антон просто поверил. На вопрос о том, где он лежит, парень неопределённо мотнул головой (видно, точно не знал) и ответил, что в одной из братских могил. Тогда, в конце сентября, всё размыло — уже не найдёшь ни крестов, ни фамилий. Антон поверил. И ушёл, и проглотил боль, и слёзы, проглотил всё. И смерть Макса проглотил. А сейчас она слишком прочно засела где-то там, в глубине, чтобы просто выкинуть её. ― Я должен был искать тебя. ― Брось, Тон, ― слабо, едва заметно улыбнулся Макс. ― Я знаю всё, что ты сейчас мне возразишь, и говорю тебе: брось. Не ешь себя понапрасну. Все были уверены, что я погиб. ― Но я должен был… ― Не должен. Ты думал, что я в братской могиле. О таком не врут. Ты ни в чём передо мной не виноват. ― Ну и где ты был? ― спросил Антон, когда они опустились на лавку перед штабом. ― Живучий, как чёрт. ― Но-но, деточка! ― засмеялся Макс. ― Знаешь, кстати, как зовут нас эти уроды? Ты бы слышал! Они говорят: «Русские ― это боги из замёрзшего ада. Если ты скажешь им, что при таком холоде жить невозможно, они засмеются и пойдут играть в снежки». Я и правда тогда чуть не сдох. Знаешь, попали в окружение, думал ― всё, крышка, ору своим ребятам, чтобы оставили гранаты для себя, ― Макс вздохнул, засовывая руки в карманы бушлата глубже. ― А потом как накрыло. Не знаю, похоже на Марк 47, хотя чёрт его там разберёт. В общем, всё, хана, уже увидел свет в конце туннеля, помолился святому Моисею и всё прочее. Но нет ― очнулся потом в госпитале. Сказали, что три дня искали, в воронке валялся, оглушило, мама не горюй. Отделался вот контузией и раздробленной рукой, ― он махнул своим гипсом, улыбаясь. ― Ну а ты? Как сам-то? Что ему было ответить? Кровь. Он в ней по уши ― в своей и чужой. Назар был рядом. Он не один больше. ― Пойдёт, Макс. Назар согласно кивнул. Усмехнулся по-доброму, всё понимая, как только он умел, и хлопнул Антона по плечу со всего размаху здоровой рукой. ― Будут у нас времена и получше, деточка, а? ― улыбнулся он. Антон взглянул в его светлые глаза. Максу сейчас было тысячу лет. Потому что нельзя быть таким мудрым в двадцать два. Назар обо всём догадывался. Может, и не обо всём, но о многом. И никогда не стал бы спрашивать. ― Конечно, ― выдохнул Антон с облегчением. ― Ну а сейчас что у тебя? Начальником курса заделался? ― хмыкнул Макс. ― Лучше заткнись, Назар. ― А что такое, нашей деточке не нравится? ― Да эти бабы… ― Здесь есть бабы?! ― Макс вытаращил глаза, в огромном бушлате став похожим на огромного нахохлившегося филина. ― Лучше б не было, ― мотнул головой Антон. ― Хочешь ― возись с ними сам. Я с куда большим удовольствием... с меньшим отвращением буду заниматься с парнями. Эти бабы, ― скривился Антон. ― Они тупые, как не знаю кто. На войну засобирались. Как-то так и получилось, что через час они снова стояли в кабинете генерал-майора. ― Товарищ генерал-майор, ― начал Антон. ― Лейтенант Назаров назначается на должность курсового офицера. Возможно, ему будет на первых порах проще, если я дам ему руководство над б… над женским взводом. Девушек почти в четыре раза меньше, чем парней, он сможет освоиться, привыкнуть. Пусть. Он. Согласится. Потому что если ему удастся сбросить заботу об этих тупицах на Макса, который не против, то это будет самым лучшим, что случилось с ним здесь, будет настоящим подарком судьбы. Макс любил девушек. Любил так, как никогда не умел любить Антон ― он мог часами восхищаться их красотой даже без намёка на секс, просто потому, что девушка нравилась ему, мог говорить комплименты, таскаться за ней, как последний кретин, петь баллады под балконом и дарить огромные букеты роз. Даже дружить с ними Макс умел. Генерал-майор должен был согласиться. Это было правильно, это было логично. ― Неужели вы думаете, Антон Александрович, что с девушками забот меньше? Наоборот, я ставлю вас как старшего по званию и более опытного офицера присматривать именно за ними. А Максим Андреевич прекрасно справится с курсантами и один.***
― Взвод, подъём! На центральном проходе становись! ― хрипло выкрикнула Ланская в четвёртый раз. Стрелка секундомера быстро поползла, отмеряя положенные сорок пять секунд, и где-то на тридцать пятой Антон скривился: они снова не успеют. Тупицы. Тупицы. На какую войну они собрались?! Три тридцать шесть утра двадцать девятого ноября, и взвод поднимается по тревоге уже третий… Нет, кажется, четвёртый раз, начиная с двенадцати, с вполне точным расчётом: подъём, почти минут сорок, чтобы заснуть, и снова подъём. На пятьдесят восьмой секунде первой выскочила замкомвзвода Сомова, застёгивая бушлат на ходу, и через пятнадцать секунд полуодетый взвод стоял на проходе, буравя Антона злыми (и уже почти невидящими) глазами. ― Минута тринадцать, ― провозгласил он и поднял секундомер вверх. Они стояли, покачиваясь. Соловьёву, растрёпанную и с расстёгнутым кителем, держала под плечи Широкова. Они обе так и не выспались после того наряда. Её нужно выскрести из головы. Её злые глаза, торопливую походку, её привычку махать руками, как чёртова мельница, ― её всю, потому что в его голове такой фигне места нет. Нет места мельканию этих воспалённых образов вперемешку с мамой, Лёхой, кровью и войной. Её нужно выжечь. И он сделает это. Спасительная злость наполнила тело. Всё нормально, Антон, всё как прежде. Если они не перестанут тупить и считать себя пупом земли, подохнут в первые же дни. ― Форма одежды? ― тихо спросил он, встав прямо перед ней. Стоит только шагнуть. ― Номер четыре, ― нестройно, но громко откликнулись все. Она молчала. И не поднимала глаз. ― Форма одежды, Соловьёва? ― вкрадчиво переспросил он. Если она заплачет ― она проиграла. Если она заплачет ― он победил. Эта война почему-то показалась ему самой важной, чуть ли важнее той, что осталась где-то за плечами. Ломайся. Так нужно. Ты поймёшь. Ломайся. Лучше бы вернуться туда, чем воевать здесь. ― Номер четыре, ― прошептала она, качнувшись. ― Тогда где твой бушлат, Соловьёва? Она блеснула глазами, вздёрнув свой подбородок. Почти открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, чтобы сказать, как сильно ненавидит его… Промолчала. ― Что ты, мать твою, таращишься на меня? Когда спрашивают, нужно отвечать. Тебя даже этому не научили, курсант?! Наряд вне очереди! Зрачки Соловьёвой занимали почти всё пространство, и голубая ― слишком ― радужка виднелась лишь узкой полоской. Красные глаза. Синие круги под ними. Сколько же ночей ты не спала, Соловьёва? ― Ну и какого чёрта вы здесь делаете, если даже не можете быстро одеться? Что вы будете делать, когда начнётся обстрел, а? ― рявкнул он. ― Вы пришли в это училище. И я тоже, к огромному сожалению, пришёл сюда. Хватит буравить меня своими глазищами! Уж поверьте, я сделаю всё, чтобы выбить дурь из ваших голов. Он повернулся спиной к строю, чувствуя, как она сжигает его взглядом. Не сжигай, Соловьёва, скажи всё, что ты думаешь... ― Сколько можно издеваться над нами?! ― голос не её. Это истерично всхлипывала Осипова. Это неинтересно. Прикрикнув, как следует, так, что они испуганно прижались к стене, и раздав наряды, он снова посмотрел на стрелку секундомера. Что же, подождём ещё часик, а потом можно и повторить. Спать не хотелось. Ничего не хотелось. ― Отбой. Утром он всё-таки поплёлся к мозгоправу, почти не чувствуя недосыпания. Только привычное чувство лёгкости в голове и руках. В кабинете, обставленном до тошноты миленькими цветочками, сидела довольно молодая женщина. Когда Антон вошёл, она одарила его миролюбивым взглядом. Он уже видел их. Мозгоправы всегда делают только одно: разъясняют ему его право быть безвольным, несчастным и жалким. «Если захочется устроить истерику, ― говорят они, ― не отказывайте себе в этом». Согласно их словам, Антон без проблем должен сесть в кабинете начальника училища и разрыдаться, наматывая сопли на кулак и жалуясь Звоныгину на своё нелёгкое прошлое. ― Антон Александрович? Я вас давно жду, ― улыбнулась женщина, указывая на кресло. Он содрогнулся. Огромное, почти в полкомнаты кресло. Зелёное. С подлокотниками. Игнорируя липкий страх, Антон сел на стул напротив неё. ― Ну, хорошо. Меня зовут Кометова Юлия Леонидовна, я психолог, ― улыбнулась женщина, сцепляя руки в замок. ― И я просто хочу побеседовать с вами. Она начала показывать ему идиотские картинки, на которых была изображена какая-то хрень, и приставать с вопросами, что он видит на них. ― Ничего, ― пожал плечами Антон, рассматривая очередное чёрное растёкшееся пятно. Вспоминался какой-то французский фильм, но воспоминания эти плыли далеко-далеко. У чувака пошла кровь из носа, и он просит десятку. Он когда-то смотрел фильмы? ― Ну, хоть какие-то ассоциации эта картинка у вас вызывает? Что это? ― Пятно. ― Пятно? И всё? Пятно было похоже на шприц. Совсем чуть-чуть. Антон пожал плечами. ― Да. Заставив его пересмотреть ещё сотню картинок и нарисовать какие-то кружки и точки, она дала Антону идиотский тест с вопросами вроде «когда вы в последний раз были на море». Он ответил, что два месяца назад. О том, что он со своей диверсионной группой потопил там американский корабль, Антон писать не стал. ― Как вам работается, Антон Александрович? Чувствуете что-нибудь особенное, может быть? ― поинтересовалась мозгоправ. ― Ничего, ― ответил он, рисуя очередной кружок. ― Ничего особенного? ― Ничего вообще. Антон сразу пожалел. Потому что она уставилась на него взглядом давайте-поговорим-об-этом. ― Ну, а как девушки? Они у нас непростые, ― улыбнулась она, отчего-то не спросив о чувствах. Они не непростые ― они тупые. Спутанные волосы, красные глаза, зрачки на всю радужку. И лилия. ― Всё нормально. ― И всё же у вас с ними проблемы, ― сказала она всепонимающим тоном. ― Вы решили это по вашим картинкам и точечкам? ― съязвил он. ― Нет. Догадалась, ― она улыбнулась. ― Ваше неприятие к девушкам чувствуется. Что на тех же самых картинках и точечках, что в личном общении. Но вы, должно быть, пережили что-то личное на этот счёт. ― Должно быть, ― Антон поставил последнюю точку. ― Я могу идти? ― Послушайте, можно не любить конкретную женщину, но ведь женщины вообще ― разве это не прекрасно? ― мозгоправ улыбнулась. Господи, сюда бы Макса — обсуждать проблемы женской красоты. ― Они приносят в мир тепло и жизнь. Вот послушайте, все самые прекрасные слова в нашем языке ведь женского рода: любовь… Его последняя любовь умерла в Лондоне семь лет назад. ― …семья… Мама. Лёха. Даже отец. ― … вера… … в снаряды. ― Война. Кровь. Боль. Пытка. Ненависть, пустота, смерть, темнота, бездна, пропасть, пуля… Мне продолжить? ― Антон встал и взял со стола фуражку. Мозгоправ смотрела на него чуть укоряюще. ― Вам нужно какое-то спокойное занятие. Я очень настоятельно рекомендую вам слушать классическую музыку. Конечно, никто не просит вас ходить каждый день в консерваторию… В этот момент у двери раздался какой-то шум, плеск, и в кабинет ввалилась Соловьёва (а кто бы сомневался?) с испуганным лицом. Что-то пробормотав, она принялась вытирать лужу, которую расплескала. Неуклюжая, ну конечно. Наклонилась. Кресло скрывало её ноги, но спину Антон увидел отчётливо: маленькие позвонки, проступавшие сквозь форму. Совсем игрушечные. И растрёпанные волосы ― не по уставу. ― Я мыла пол в лаборантской, вот хотела здесь помыть, но я разлила, я нечаянно и сейчас вытру… ― Зат.. молчи, Соловьёва. Вытирай и иди, ― раздражённо сказал он, покосившись на мозгоправа. Она пришла и увидела его здесь. У этого кресла. Как будто у него что-то не в порядке с психикой. ― Татьяна, ты же играешь на фортепиано? ― вдруг поинтересовалась психолог. Антон посмотрел на Соловьёву со всей злостью, с которой мог. Сжал кулак. Замораживая. Чтобы она не двигалась. Чтобы не смела сказать… ― Да, ― выпалила она, вздёргивая свой подбородок и победоносно глядя на Антона. Маленькая сволочь. ― Играю. ― Прекрасно. Ты ведь как раз на втором? Будешь играть Антону Александровичу пару раз в неделю что-нибудь спокойное, предположим, договорились? Её лицо вытянулось и побледнело. Боится. Конечно. Разумеется, она никогда не станет играть ― упаси боже ― ему. Он не допустит. Но даже от одной мысли об этом Антона коробило. ― Я... вряд ли достаточно хорошо играю. ― Просто отвратительно, ― подтвердил Антон, отворачиваясь, и почувствовал, как там, за спиной, губы Соловьёвой сжимаются в тонкую полоску. ― Я слышала, как играет Татьяна, ― терпеливо улыбнулась мозгоправ. ― И её игра вполне подойдёт для наших целей. ― Для ваших. ― Нет, Антон Александрович, для наших. Идите, Татьяна, домоете потом. Она юркнула за дверь, громыхая ведром, слишком большим для неё. Так ей и надо. Мозгоправ взглянула на него серьёзно (слишком) и начала слишком спокойным голосом: ― Татьяна будет вам играть, как я и сказала, и я обязательно послежу за этим. Или у вас есть какие-то возражения против неё? ― Только одно: она фальшивит. ― Вы пришли с войны, Антон Александрович, ― вздохнула она. ― Тому, кто вернулся оттуда, необходима помощь психолога. ― Тому, кто вернулся оттуда, не поможет уже никто, ― ответил он и вышел. Соловьёва стояла в очереди в столовой, улыбаясь парню с первого курса во весь рот. «Денис», ― так она его называла, позволяя ему трогать себя за локоть. Подавать тарелки. Господи, как можно вообще обращать внимание на такую... Такую? Нахрен это. Когда вечером Антон повернул ключ в двери и вошёл внутрь квартиры, то сразу понял: он не один. И сразу почувствовал ― вот она, его война. Никуда он от неё не уехал, никуда не спрятался. Потому что тело сжалось и подобралось, как перед атакой, включились инстинкты, действующие куда быстрее, чем он сам, а сердце глухо застучало, гоняя кровь по телу. Рука совершенно неосознанно вытащила нож из заднего кармана брюк. ― Тон! ― вдруг весело воскликнул женский голос. Он не узнал, обернулся: на пороге кухни, сияя, стояла Мия. Антон быстро спрятал нож обратно в карман. ― Ну, сестру не узнаёшь? Боже, Тон, сколько же мы не виделись!.. ― засмеялась она слишком громко и обняла его. Дёрнулся, когда её грудь прижалась к его груди. Просто по привычке. Кладя руки на серую ткань платья Мии, он закрыл глаза и прислушался: тихо тикали часы, тихо вздымалась грудная клетка младшей сестры. В голове тоже стало тихо. Мия, Макс. Больше у него никого нет. А теперь они оба здесь. Но зачем она приехала так неожиданно? Что, если… отец? ― Сколько раз я просил не называть меня так? Что-то случилось? ― тревожно спросил он, отстраняясь. ― Почему ты приехала и не предупредила? ― Всё хорошо, Тон, не волнуйся, ― Мия снова засмеялась, поправляя погоны на его плечах. ― Уже старший лейтенант, Господи, как же время идёт. Ну что, накормишь меня? Я голодная, как зверь, целый день ничего не ела. Вода закипела быстро, и, несмотря на то, что в магазине он в последний раз был недели две назад, Антон всё-таки нашёл какие-то макароны и поставил их вариться. ― Ты цел, здоров? ― щебетала Мия, не переставая метаться по кухне. ― Мы ведь получили письмо два месяца назад о том, что ты в госпитале, и так испугались… То есть я испугалась, ― смущённо поправила она. Мы. Она и отец. ― Как он? ― спокойно спросил Антон. И почти не больно. ― Нормально. Всё хорошо, ― кивнула сестра, чуть пожав плечами, и не продолжила. Потому что знала, чем всё это кончится. ― Ну, что с тобой было? Я пыталась связаться с твоим командованием, но ничего не получалось, и вот только сейчас узнала, что ты здесь. Как ты себя сейчас чувствуешь? Что случилось? Я хочу знать подробности! Перед тобой будущий медик! ― Так, по мелочи. Ничего серьёзного, медик, ― ухмыльнулся Антон, касаясь её носа. ― Ты-то здесь что делаешь, а? Как нашла меня, как внутрь попала? Ну чего тебе в Калининграде не сиделось... ― Уж и не рад, ― насупилась она и тут же оживилась: ― Я ведь перевелась сюда. С гражданского на военного врача. Посмотрели все документы, успеваемость, сказали, что через полтора года уже на фронт можно. В кухне повисло тягучее молчание. Почему всё в его жизни связано с войной? Друзья, враги, даже эти тупицы из училища… Семья (стереотипы, конечно, он и не верил в них, но всё же) ― оплот, что-то надёжное, но и здесь выходило то же самое. ― Зачем? ― тихо спросил он. ― Не смогу сидеть в стороне. Антон усмехнулся. Все они, Калужные, такие ― Лёха, он, теперь и Мия. С головой да в омут. ― Я не стану тебя отговаривать, упрямая ты моя, ― он потрепал её по волосам и помешал макароны. ― Это даже и не патриотично, хоть я и боюсь за тебя. Только знай: там всё не так, как ты думаешь. Как все здесь думают. ― А как? ― спросила Мия, вдруг притихнув. Комната снова погрузилась в тишину. На этот раз ― в мягкую. И он постарался подобрать такие же слова ― мягкие. Он никогда не умел. ― Там уже ничего не понятно. День, ночь, снаряды, земля и небо ― всё в какой-то каше. Ты думаешь, что сражаешься с врагами, ― Антон улыбнулся, ― но сражаешься только со смертью. Вокруг тысячи людей, но ты всегда один. Потому что человек всегда одинок перед собственной смертью. Только им этого не понять. Они думают: они самые умные. Думают, что знают. А потом посмотрят на него полными слез глазами: как же так, товарищ старший лейтенант? Почему я умираю, товарищ старший лейтенант? Я ведь умею играть на пианино, и я лучше всех всё знаю. Почему вы не объяснили мне, что и как? Антон поставил на стол кастрюлю и дал Мие ложку: тарелок всё равно не было. Но она вдруг вышла в коридор и вернулась обратно с сумкой. Порывшись, она достала какие-то тетрадки. ― Недавно побывала в нашем интернате, ― улыбнулась Мия. ― Встретилась с преподавателями, поболтала. Петра Денисовича убили, представляешь? Как я расстроилась! Вот, смотри, забрала кое-какие наши старые вещи. Она протянула ему тетради. Он не узнал их, открыл, прочитал на обложке надпись, выведенную второпях неровным почерком: «Калужный А. 10А класс, алгебра». Тройки, четвёрки, даже двойки. Он никогда не блистал способностями к учёбе и усидчивостью, в отличие от сестры и от брата. Антон положил тетради на стол. Мия уставилась на него. ― Ну, что ты ещё хочешь сказать? ― он закатил глаза. ― Я знаю тебя все твои двадцать лет, так что не томи давай. Мия быстро залезла в свою необъятную сумку и вынула оттуда белый конверт. У него кольнуло сердце. Что в нём ― Антон не знал. Просто чувствовал. ― Нашла в твоем дневнике за одиннадцатый класс и решила, что ты, может быть, захочешь забрать, не знаю… Такое время сейчас, может быть, ты хотел бы иметь какую-то память... Извини, если ошиблась, ― проговорила она и протянула ему конверт. ― Открой. Мия вздохнула. Открыла. С чёрно-белой фотографии на Антона взглянула она. Светлые волосы завитками, обрамляющие лицо, и улыбка, обнажавшая широкую ещё щель между передними зубами. Только её, особенная, улыбка. Она всегда улыбалась ему вот так. ― Убери. Убери, мне не нужно. Он почти вбежал в приёмную попечительского дома святой Анны. Христин улыбнулась ему навстречу своей неизменной открытой улыбкой, обнажавшей её белые, совсем чуть-чуть неровные, зубы. ― Наконец-то! Я тебя вторую неделю жду. Думала, что ты сбежал, ― прошептала она, сжимая его руку и смеясь. Сердце билось как сумасшедшее. ― Ну, куда я от тебя убегу?.. ― улыбнулся Антон, целуя её пальцы. ― Я так соскучился. ― И я, ― она засмеялась, совсем тихо, и тут же зажала рот ладонью. ― Тш, миссис Минчин услышит. Где ты был? Это не секрет? Ни Мия, ни Алекс тоже ко мне не заходили последние дни, я не знала, что думать. ― У меня такая новость, Христин, ты не поверишь, ― он чуть подождал, приходя в себя. ― Меня готовы взять на факультет спецназа, ты представляешь? Они сказали, что готовы и что мои результаты позволяют мне! Через две недели мы уже должны быть в Рязани. На секунду Христин замерла, не отнимая рук. ― В Рязани?.. ― Да, да, это такой город у нас в России, я же тебе рассказывал, кузница лучших военных кадров, если хочешь, ― Тон улыбнулся, едва не задохнувшись. ― Я ещё не говорил с отцом, но ты только подумай! Я и тебя отсюда увезу, мы начнём совсем другую жизнь вдвоём, поженимся, хочешь? Ну, хочешь? ― Ты будешь военным, ― тихо сказала она. ― Конечно, я же... ― А если ты уйдёшь на войну? ― вдруг серьёзно спросила Христин и подняла на него свои огромные печальные глаза. ― Ну, что ты, какая же сейчас война. Ну? Почему ты так боишься этого? Военный ― это мужская профессия, хорошая профессия, и мы… Она вдруг вырвала у него руку и отвернулась, отойдя к стене и отвернувшись. ― Христин… Да что ты? ― недоумевающе спросил он. ― Как я уеду? ― тихо спросила она, не поворачиваясь. По голосу Антон понял, что она плачет. ― Христин… ― Как я уеду в другую страну? По-русски я знаю только «Антон», «Москва ― столица России» и «Я люблю тебя»! Как я оставлю мать? ― она говорила совсем неслышно. ― Она тебе не мать, ― отрезал Антон. ― Она бросила тебя, и я не понимаю, почему, когда ей плохо, ты должна заботиться о ней. Мы начнём там, в России, совсем другую жизнь. Только ты и я. ― Ты и я… ― повторила она. ― Ну, что ты? Мы же много переговорили об этом в прошлом году, ― растерянно пробормотал он, не понимая причины её расстройства. ― Ты, кажется, не возражала. ― В прошлом году всё это было так далеко, Тони! ― вдруг громко воскликнула она. ― Как же я уеду, скажи мне?! Здесь мой дом и моя мать. Да, дом ― это попечительский приют. Да, мать ― это женщина, которая много лет назад оставила меня, но сейчас она больна, и я нужна ей! У меня нет другого дома, и другой матери тоже нет! Сначала Польша, потом Англия, смотри, я едва научилась говорить по-английски, как мне переучиваться по-русски? И сколько? Где я буду учиться?! Что я буду делать в этой твоей холодной России? В комнате повисло молчание. Антон слышал удары своего сердца. Нет. Нет. Это ведь не значит, что она… ― Я люблю тебя больше всего на свете, ― прошептала она, подходя и умоляюще глядя на него. ― Но я не могу поехать с тобой. Послушай, здесь есть много военных университетов, ты мог бы попробовать... Скинув её руки с плеч и не слушая рыданий, он сбежал по ступенькам.
