Одержимость

Ты дышишь горячо и своенравно смотришь прямо в глаза, пытаясь бороться с душащим стеснением. А у меня в мыслях только желание наказать, подчинить и прогнуть под себя. «Непослушный» — шепчу про себя, целуя ненавистные губы.

      Ты громко и томно вздыхаешь, пытаясь бороться с моими руками. Как-то вяло и безвольно. Тебе надоедает игра в кошки-мышки? Может, пора переходить к грубости? В беспамятстве разрываю белоснежную рубашку, силясь не зарычать от подкатывающего комом к горлу наслаждения. Ты пленяешь каждый раз, когда вижу. Каждый раз, когда слышу и каждый раз, когда чувствую.

И злишь не меньше, чем возбуждаешь.

      Я целую терпко, ты с придыханием отвечаешь, подаваясь навстречу. Прохладные пальцы в нетерпении сжимают мою шею. Ты почти мурлычешь, не в силах скрывать эмоции. Эта встреча не заставила себя долго ждать после предыдущей, казалось бы, но жалких два месяца тянулись подобно столетиям. И лишь при виде тебя вновь вспыхивает это пламя ненависти, злобы и вожделения. Толкаю бёдрами навстречу холодной бетонной стене, ты шумно охаешь, трясущимися пальцами сжимая мои плечи и кусаешь губы.       Я захожусь огнём, пламенем ярости, впылу которой перехватываю руки и завожу над рыжими вихрями, стискивая запястья и выхватывая из твоих брюк кожаный ремень. Ты неудовлетворённо вздыхаешь, с недоверием смотря в мои глаза. Замок послушно щёлкает, кусок натуральной кожи смыкает твои руки друг с другом, светлая ткань брюк слегка спадает, едва держась на твоих бёдрах без поддержки. — Поиграем?       Сжимаю пальцами твою шею, обводя горячим языком линию сексуально выступающих скул с чувствующейся небольшой щетиной. Ты хрипишь, дёргая скованными воедино ремнём руками, я требовательно сжимаю твоё плечо, надавливая и заставляя осесть на колени, смотришь на меня снизу вверх рассерженным, недовольным взглядом из-под бровей, приподнимая голову. Я обвожу подушечками пальцев ушные раковины, заправляя волосы и надавливаю на губы, чувствуя, как встаёт и пульсирует член, ощущая твоё дыхание совсем неподалёку от моей ширинки и резким движением припечатываю тебя, заставляя подчиниться полностью, без остатка и окончательно.       Возмущённо мычишь мне в пах, я накручиваю рыжие локоны на пальцы и с силой тяну, заставляя зашипеть от боли. Послушно прикусываешь язычок молнии, носом вороша мою ширинку, локтями сжимаешь бёдра, приближая к себе ещё и ещё, расстегиваешь, а я едва-слышно порыкиваю от подкатывающего к горлу желания, заставляющего ещё сильнее сжимать твои волосы. Нетерпеливо выдыхаю в момент, когда стягиваешь брюки и касаешься носом крайней плоти, приподнимаю за голову, пальцами сжимаю щеки, насильно открываю рот и Альбус Дамблдор успевает только сдавленно охнуть, когда язык касается моего члена, наполняющего собой тёплый рот директора Хогвартса.       Зубы проходятся по стволу, причиняя немалый дискомфорт, едва удерживаюсь от того, чтобы не заехать ладонью по искореженному противоречивыми чувствами лицу. Твоему. Но лишь стискивая челюсти, едва не стирая от скрипа кромку. Губами сдавливаешь, беря глубже. Я чувствую мягкость и теплоту влажного рта великого Дамблдора, когда в нетерпении подаюсь бёдрами навстречу, метя прямо в глотку. Глубже, несдержаннее, безумнее. До хрипом подступающей и проглатываемой рвоты, до помутнения от слез в блестящих немой непокорностью глазах. Язык скользит по выступающим венам, обводит набухшую головку. От этого дрожь скачет неровным темпом до самого затылка и обратно, к прогнувшейся пояснице.       Напряжённой рукой послабляю галстук на шее. Он жгутом сдавливает кожу, не давая нормально вздохнуть полной грудью. У паха греет возбуждение и твоё рваное от движений дыхание. Щетина внизу щекочет лицо и нос. Ты морщишься, но сосешь примерно, явно в голове поливая меня грязью и всеми возможными проклятиями, на которые только способен твой светлый мозг, насквозь пропитанный желчью и похотью.

А какие пошлости у тебя сейчас на уме? Скажи это вслух.

      Давишься, громко откашливаясь. Тёплые губы неровными, причмокивающими мазками до самых яиц. У тебя уже наверняка затекли руки; ремень оставляет красноватые следы, я вижу, как из-за давки побледнели твои запястья. Кожа трется друг о дружку, доставляя ещё больший дискомфорт, от которого ты сам почти кончить готов на пол. Прямо сейчас, без спроса. Но это тебе не удастся. Мышцы дрожат, натянутые как струна — стоит прикоснуться и порежешь палец. Также как и твой острый, своевольный язык, снова и снова скользящими движениями щекочущий крепкий и мокрый стояк.       Я беру тебя за волосы так, что несколько даже остаются в с силой стиснутых пальцах. Так, как тебе нравится. Грубо, сильно и головокружительно жестоко.

Боль — это твой антидот и проклятие. Самый страшный кошмар, от которого каждый раз заходится в клокочущем возбуждении сердце. Она движет твой организм навстречу, заставляя забыть о том, кто ты. О всех прелюдиях и возможных сейчас невозможностях. Я дарю его тебе.

      Толкаюсь в глотку, ты ноздрями чувствуешь лобковые волосы, они щекочут. Неприятно. Сейчас бы, думаешь, уже закончить, но ещё рано. От губы слюна со смазкой, до самой головки. Это та тонкая натяжимая нить между нами. То, на чем держатся отношения и вся наша вселенная в пропитанном насквозь затхлыми книгами и твоими криками кабинете. Я шумно сглатываю, заставляя тебя встать, когда тяну выше за ремень, а ты неумно пытаешься коснуться моих плеч. Не то в поиске помощи, не то во внезапном приступе нежности.

Н и т о, н и д р у г о е т е б е н е д о с т у п н о.

      Разворачиваю тебя лицом к книжным полкам. Ты щекой щетинистой к одной из них льнешь, скованными руками цепляя корешки старых волшебных книженций, а также по психологии. На кой они тебе сдались, если ты даже с их помощью не научился разбираться в людях?

Иначе что такой так я забыл в этом кабинете.

      Брюки с шорохом сползают вниз. По бёдрам, задевая выступающие колени и прячут за собой лакированные туфли. Ты всегда любил и умел выглядеть красиво, ошеломляюще. Даже со спущенными штанами, без грамма одежды на дрожащем в накатывающем волнами возбуждении теле. Пальцы тебе в рот, под возмущенное мычание. Собираю обильно с внутренней стороны щёк и неба слюну. Я бы мог быть грубым, как в прошлый раз, но выслушивать снова твои причитания после всего этого хотелось меньше всего. У меня от нетерпения сводит колени, когда начинаю медленно растягивать, подготавливая. Но не трачу на это слишком много времени — его у нас немного на подобные ласки.       Ты выгибаешься навстречу пальцам, невольно ноги шире расставляя, но неумело — брюки мешают. Закусываешь дрожащие губы, что-то гневное и нетерпеливое бросая мне через плечо. На это только растягиваю губы в дрожащей усмешке, потому что прекрасно понимаю твоё состояние. Медлить уже некуда. Следующая остановка — твои стоны.       Мокрым стояком меж ягодиц, в узкое кольцо мышц, неуемно толкаясь бёдрами, с выдохом, ощущая сдавливающие пульсирующий от желания орган стенки. От этих чувств дурею, теряю контроль. Срываются все ограничители. Перед глазами — только твоя спина. В ушах — только твоё дыхание. Внутри — жажда. Она диким зверем сидит внутри, рвётся наружу, скребёт своими крепкими когтями по клетке из рёбер, в которой шумно клокочет сердце. Как заколдованное.       Толкаюсь до громкого шлепка, нарочито медленно выходя и продолжая свою игру в выдержку, в которой нет победителя. Потому что оба на пределе. Тебя за плечи, когда подаюсь бёдрами снова и снова, до потемнения в глазах от горящего адским пламенем вожделения. Ты грызёшь одну из полок, громко мыча, в попытках удержать рвущиеся из глотки стоны. Пытаясь не показать слабость, хотя уже ее обнажил. В руках деревенеют вены. Эти чувства заставляют шумно глотать воздух высохшим ртом и рычать тебе в ответ, сквозь стиснутые зубы. Сжимать надплечья твои до мертвецкого побеления костяшек. Они не дают мне спать, в попытках глушить безумную ненависть новыми и новыми людьми, которые из раза в раз становятся пагубной привычкой, от которой уже становится трудно избавиться.

Ты — всплеск эндорфинов, девятый круг по замкнутому Данте, недописанный стих Шекспира, самая долгая соната в моей жизни и хвалебная речь, которую веками потом разбирают на цитаты. Ты досуг. Домашний, горький или сладкий. Воплощение самого порока, клятый грешник, дитя Сатаны. Этому нет объяснения, сколько не подбирай слов. Этим чувствам не дать научного толкования или точного определения для заучивания. Их нельзя выбить из головы властным «Обливиэйт», нельзя убить в себе, как обесточить электричество, которое бушует, беснуется по виде тебя в моей груди. Оно способно убить. И спасти..

      Я подхватываю твой таз, брюки падают ниже, но на это наплевать — на весу тебя держит одна лишь сила воли и моего желания, неумолимыми толчками таранящего все твоё естество до талова. До стирания в пыль. Ты срываешься на крик. Визгливый, громкий. Он режет уши, вперемешку с попытками выговорить мое имя. На двоих не хватает дыхания. Ощущение, что легкие сейчас разорвутся прямо внутри. А тело горит. Кожа кажется раскалённой до тысячи по Фаренгейту. При такой умирает все живое вокруг, не остаётся ни цветов, ни людей. Один пепел. И вечная магма.       Я не сдерживаю хриплых выдохов, которые по мере приобретают странное созвучие с твоим голосом, словно в попытке перекричать друг друга. Книги с ворохом и глухим падением ссыпаются вниз, ты хватаешься за опустевшую полку и заставляешь опасно накрениться не прибитую стенку. Сжимаешь в истоме на ногах пальцы, когда я чувствую, как плечи колотит крупная, нещадная дрожь и руки слабеют. Узел внизу живота стягивается и наступает только эйфория, заставляющая кусать тебя за лопатки в последних, пиковых для нас обоих толчках.       Ты кончаешь со мной, дыша тяжело, как лошадь после многочасовой скачки и пальцы перестают хвататься за поддержку в виде стенки. Избегая падения, неровным шагом вперёд прижимаю тебя к ней грудью, излившись, но не выходя, пока не слышу возмущения. Только лишь грохочущие в ушах удары сердца и пульсацию внутри. Бросаю на ухо очередную колкость, порцию яда, в которой ты прячешь уставшую и дрогнувшую улыбку.       Тяжелый воздух давит на плечи. Мир внезапно кажется сосредоточенным на одном-единственном кабинете, нескольких его квадратных метрах, которые уже давно стали нашим островом отчаяния и борьбы с друг другом, эмоциями и самими собой. Я не поднимаю на тебя глаз — ничего нового не увижу, но если задержусь ещё дольше, не смогу согнать наваждение ещё много долгих ночей, прежде чем снова не вернусь к мощеным деревом дверям, слушая упреки и задыхающееся в приступе негодования дыхание. Потому что не вернуться — не могу. Ты везде. В лицах, холодном ветру и на страницах книг. В самых потаенных углах человеческой сути. Моей сути.

Потому что вселенная есть ты.