Приоритеты

Линне Нейвеле всегда нравилось работать с детьми. Естественно, за услуги гувернантки ее уровня неплохо платили, но главным стимулом деньги для нее никогда не были: она искренне наслаждалась заботой о своих воспитанниках, зачастую не получавших должного внимания от родителей - богатых, влиятельных и вечно занятых. Конечно, с некоторыми бывало тяжело: дочь моффа Грайда, например, не раз доводила женщину до слез - и это был, пожалуй, единственный ребенок, с которым она рассталась без сожаления, когда несносную девчонку наконец определили в закрытую женскую гимназию на Куате. С новой подопечной тоже не все было гладко. Но зная, что бедняжка пережила не далее чем три недели назад, Линна могла только поражаться ее стойкости и хорошему воспитанию: сразу и не поймешь, что у ребенка проблемы - для этого требовалось провести рядом с ней несколько дней. А так - милая девочка, скромная и вежливая, да еще и умненькая не по годам. Линна даже сперва подумала, что с ней будет просто... В какой-то мере, так и вышло: Агнесса Айсард оказалась очень послушной, приученной матерью к строгой дисциплине. Она никогда не грубила, не перечила, не отлынивала от занятий... да вот только при малейшей попытке сблизиться с ней, приучить к мысли, что Линна теперь почти член семьи, малышка закрывалась. Пряталась в свои хорошие манеры и послушание, как в скорлупу. Не то чтобы гувернантку это удивляло: госпожа Айсард, когда брала ее на работу, кратко рассказала о том, что произошло с Агнессой. Странно было бы рассчитывать, что девочка так быстро привыкнет к новой воспитательнице, когда предыдущая - любимая, почти ставшая родной - мало того, что предала ее, так еще и была убита у нее на глазах. У Агнессы после тех событий осталась глубокая, еще не успевшая затянуться рана. Разумеется, потребуется немало сил и времени, чтобы помочь бедняжке оправиться. - Что ты рисуешь, маленькая? - спросила Линна как можно более ласково, но следя, чтобы голос не был слишком приторным: Агнесса не любила, когда к ней обращались как к несмышленому ребенку. Девочка подняла взгляд от листа флимсипласта, на котором что-то старательно выводила вот уже полчаса. У нее определенно был талант: посмотрев на некоторые ее рисунки, Линна никогда бы не сказала, что художнику нет еще и девяти. Обычно Агнесса довольно охотно показывала их гувернантке, зная, что та могла достаточно объективно оценить работу и дать пару-тройку советов. Линна тешила себя надеждой, что со временем эта точка соприкосновения поможет окончательно наладить контакт с подопечной. Но в этот раз Агнесса отрицательно помотала головой: - Рисунок не очень хорошо получился, мадам Нейвела. Мне стыдно такое показывать. Девочка смотрела в сторону, пока говорила, а ее щеки тут же порозовели от румянца. Она совсем не умела врать, эта малютка. Вздохнув, Линна поднялась с дивана и подошла к невысокому столику, за которым сидела Агнесса. Она тут же прикрыла лист рукой и пододвинула его к себе. Глянула на гувернантку исподлобья, почти с агрессией: - Не надо смотреть, пожалуйста. - Почему? Ты же знаешь, что я не буду смеяться. Может, даже помогу что-нибудь исправить? - Нет. Это вы не исправите. Если бы не эти слова, сказанные с непонятной злобой, Линна бы еще могла отступиться. Но теперь стало очевидно: подопечная скрывает что-то похуже, чем неудавшийся рисунок. Тяжело вздохнув, женщина приобняла ее за плечи. Агнесса напряглась, но отстраниться не попыталась. - Агнесса, послушай, пожалуйста, - начала Линна мягко. - Тебе не надо ничего от меня скрывать. Я всегда тебя выслушаю и поддержу, что бы там ни было. Малышка упрямо тряхнула копной черных волос, завитых в тугие кудряшки. - Там нет ничего такого. Просто рисунок совсем не получился. - Тогда ведь не случится ничего страшного, если я посмотрю? Агнесса напряглась еще сильнее. Покосившись на гувернантку, тяжело вздохнула: - Хорошо. Вы ведь все равно посмотрите, правда? Не дожидаясь ответа, она пододвинула лист к центру столика. Глянув на рисунок, Линна едва дара речи не лишилась - только и смогла, что пораженно ахнуть, прикрыв рот ладонью. Рисунок не то чтобы не получился. Напротив, для ребенка он был выполнен великолепно: хорошая игра светотени, немного косоватые, но тщательно прорисованные фигуры... пяти человек, приставленных к серой стене. Агнесса не поленилась выписать следы крови на грязной одежде, грубовато набросать синяки и ссадины на лицах. Перед стоявшими (малышка постаралась соблюсти даже какое-то подобие перспективы) скорчилось мертвое тело, на груди которого красовались грязно-черные пятна, изображавшие следы от выстрелов. Труп был прорисован лучше всего: с явно старческим лицом и седой шевелюрой. На плече у него красовалась эмблема Альянса. - Я же говорила: не надо вам смотреть, - голос девочки звучал как-то глухо, надтреснуто. Она вся сжалась, уперев взгляд в пол и закусив губу. - Вы теперь решите, что я ненормальная. Как врач сказал... он сказал, что у меня травма, что мне надо колоть какую-то гадость... мама пока не разрешает, но если мне станет хуже... Да бедный ребенок же сейчас расплачется! Эта мысль вырвала Линну из ступора. Присев на колени рядом с подопечной, она успокаивающе положила одну руку ей на плечо, а второй принялась гладить ее по голове. - Конечно же нет, маленькая... я не считаю тебя ненормальной. Ты хорошая, здоровая девочка. Ты же, скажем, не мучаешь животных? И над одноклассницами злых шуток не устраиваешь. Значит, все с тобой в порядке. Девочка шмыгнула носом и с благодарностью взглянула на гувернантку. Даже робко улыбнулась. - А зачем мучить животных? Их же жалко! Одноклассниц... некоторых не очень, но я же не ненормальная какая, правда? Линна ободряюще улыбнулась в ответ. Но то, что подопечная заявила затем, мигом эту улыбку стерло. - А вот повстанцев мне не жалко совсем. Вы знаете, что они со мной делали? Что они Нирию ни за что ни про что убили... а я смотрела. Я пыталась ей помочь, но какой-то здоровяк меня сильно в живот ударил, а ее... ее... Личико Агнессы исказила гримаса - жалобная и яростная одновременно. Сердито утерев слезы кулачком, девочка сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. - Простите меня, пожалуйста. Вам неприятно об этом говорить, я вижу. Можно мне пойти умыться? Линна молча кивнула, и Агнесса едва ли не бегом вылетела из зала. Позабытый рисунок так и остался лежать на столике. * * * Вот уже неделю как Агнессу выписали из больницы, а ей по-прежнему все казалось каким-то нереальным. Муторным и грустным сном, который должен развеяться со звонком будильника. Девочка думала, что дома станет лучше, но все оказалось наоборот: в родных стенах ей выть хотелось от одиночества. Боль от смерти Нирии, казалось бы, немного приутихшая, здесь стала совершенно невыносимой: все было настолько по-старому, что Агнесса подспудно ожидала увидеть свою воспитательницу живой и здоровой - и каждый раз волной глухой тоски накатывало осознание: не увидит - ни сегодня, ни завтра... никогда. Новая гувернантка, конечно, старалась помочь. Она хорошая, эта Линна, добрая и ласковая... но чужая. Не она была рядом с Агнессой столько лет, не она воспитывала ее, играла с ней, читала на ночь сказки и целовала в макушку, не она жалела ее после жестоких, порой несправедливых наказаний... Агнесса очень скучала по Нирии. И даже не могла ни с кем этим поделиться. После той ночи в больнице она надеялась, что теперь мама станет проводить с ней больше времени, но вышло все иначе: Агнесса практически перестала видеться с ней, потому что должна была ложиться спать в половину девятого вечера. Дни превратились в нечто серое и тягучее, наполненное бессмысленными занятиями и бесполезным сочувствием Линны. А ночи были и того хуже: вот они-то как раз были полны красок - темных, грязных и тошнотворных. С тех пор, как ей перестали давать снотворное, Агнесса каждую ночь просыпалась в слезах и холодном поту от очередного кошмара. Обычно она потом засыпала сама - только один раз пришла мама, разбуженная ее воплем. Агнесса уже испуганно натягивала одеяло до макушки, думая, что сейчас ей страшно влетит, но мама и не думала ругаться: присела рядом с ней на постель и принялась успокаивать, ласково гладя по голове. Девочка бы с удовольствием просидела так до утра, но у мамы был с собой шприц со снотворным... Вообще, все эти лекарства и прочая химическая гадость были отдельной темой. Первые пару дней Агнессу пичкали успокоительным, от которого клонило в сон и страшно болела голова. Потом мама заявила, что не позволит накачивать ребенка... как она сказала? Транклиза... а, транквилизаторами. Врач попытался спорить, но вскоре махнул рукой - настоял только на том, чтобы курс возобновили, если Агнессе станет хуже. А хуже становилось. Но уж лучше с кошмарами, чем вечно сонная, как мешком по голове пришибленная! И она не хотела, чтобы ее по психотерапевтам всяким таскали, будто ущербную! От одного воспоминания о докторе, к которому ее притащили перед выпиской из больницы, становилось тошно. Нет, он не обижал ее и больно не делал, но от его бесконечных вопросов, сочувственных слов и внимательного - будто крысу препарирует - взгляда Агнесса начинала чувствовать себя еще более несчастной и какой-то неполноценной. Нет, если мама решит снова отправить ее на эти сеансы, она не послушается. Будет просить, умолять, в ноги кидаться, но не пойдет! Девочка сжала зубы, сдерживая плач. Сейчас-то чего реветь? Главное, чтобы из-за этого рисунка мама не подумала, что ей стало хуже. А уж если ныть по каждому поводу, так точно подумает... За дверью послышались шаги - вернее, уверенное цоканье каблуков по паркету. Агнесса едва не подпрыгнула на стуле, уронив учебник, над которым бестолку сидела уже с час. Ни горничные, ни Линна обуви на каблуках не носили - разве что на совсем небольшом. Значит, мама... так рано?! Девочка принялась судорожно приводить себя в порядок. Но если с растрепавшимися кудряшками еще можно было совладать, то что делать с покрасневшими и чуть припухшими глазами, она не знала. Дверь с тихим шорохом отъехала в сторону: конечно, мама всегда входила без стука. Агнесса в тот момент оправляла встопорщившиеся кружева на платье, в чем не особенно преуспевала. Развернувшись так резко, что подошвы туфелек противно скрипнули, она учтиво склонила голову: - Здравствуй, мамочка. Агнесса с удивлением отметила, что на маме было темно-фиолетовое атласное платье вместо привычной формы. Разве она не с работы? - Здравствуй, - женщина улыбнулась уголком рта. Подойдя к Агнессе, положила ей руку на плечо. - Как ты сегодня? По телу Агнессы будто электрический ток пропустили. Вздрогнув, она заглянула матери в глаза, широко распахнув свои собственные. Впервые с момента выписки в душе девочки шевельнулось что-то похожее на радость. - Нормально, - соврала она, не раздумывая. - Плечо немного болит, но это ничего. - Правда? - Исанн скептически вскинула тонкие брови. - А глаза почему заплаканные? В ее голосе послышались знакомые предгрозовые нотки. Испуганно сжавшись, Агнесса поспешила спрятать выдавшие ее глаза за опущенными ресницами. - Ничего страшного, мамочка, - вздохнула она. - Мне грустно немного, вот и все. - Еще бы тебе не было грустно. Исанн бережно приобняла дочь за плечи и повела к постели. Усадив девочку рядом с собой, мягко приподняла пальцами ее подбородок. - Я говорила с мадам Нейвелой сегодня. Она рассказала мне про твои... - женщина взглянула на стол, заваленный листами флимсипласта, - художества. Ты бы не пугала ее такими рисунками и заявлениями, Агнесса. У меня уже голова болит от ее стенаний по поводу того, какая у детей хрупкая психика, и как тебя надо беречь и ограждать ото всего, чего можно и нельзя. - А чего она так разволновалась? Мне просто становится от этого лучше, разве это так плохо? - неожиданно для себя Агнесса осмелела. Ей ужасно хотелось выговориться, высказать все, что накипело, - и почему-то она была уверена: если ее кто и поймет, то только мама. - Знаешь, я иногда представляю себе... ну, плохие, наверное, вещи. Нирия бы сказала, что так нельзя, но я когда представляю себе, как того старика убивают, мне не так страшно засыпать становится. Я знаю, что он больше никогда никому зла не сделает, и... Агнесса замялась, не зная, стоит ли продолжать. Вот сейчас она признается, и мама решит, что ее лечить надо. Но сказать хотелось. Потому что скрывать было невозможно... скрывать и думать: неужели она плохая, злая и сумасшедшая? - Мне приятно представлять, как убивают тех людей. Я их ненавижу, мамочка, ненавижу! И хочу, чтобы им было больно за... - ее голос дрогнул, на глазах снова выступили слезы, - за то, что они сделали. С Нирией, со мной... Всхлипнув, Агнесса сгорбилась на постели и прижала ладони к лицу. Отчего-то противно засосало под ложечкой и затряслись коленки. "Не надо было этого говорить. Какая же я дура, дура!" Исанн молчала. Просто смотрела на дочь долгим, пугающе серьезным взглядом. А потом так же молча притянула ее к себе, крепко прижимая к груди. Агнесса с готовностью уткнулась носом в плечо матери, вдыхая дурманящий аромат духов. - Я тебя понимаю, малышка, - ее теплое дыхание защекотало девочке ухо. - Но давай договоримся, что пытками и казнями в нашей семье занимаюсь я, хорошо? Я больше никому не позволю тебя обидеть. Никому, слышишь? Агнесса кивнула, покрепче прижимаясь к матери. Говорить не хотелось: хотелось просто сидеть так, обнимать маму и слушать ее голос - ласковый и теплый, вовсе не такой, как обычно... - Мам... а когда я вырасту, я стану такой, как ты? Исанн чуть отстранилась. У Агнессы комок встал в горле, когда она увидела в ее глазах до боли знакомую сталь. - Никогда, - отрезала женщина, крепко стискивая плечи дочери. - Я не для того работаю сутками напролет, чтобы жизнь моей дочки стала похожа на мою. К хаттам такие семейные традиции, Агнесса. Поцеловав девочку в щеку, Исанн поднялась с постели и быстрым шагом вышла из комнаты. Агнесса ошарашенно смотрела ей вслед, трепетно касаясь места поцелуя кончиками пальцев. Она не была уверена, что понимает, почему мама так отреагировала. Но одно ей было совершенно ясно: мама ее действительно любит. А по сравнению с этим все остальное казалось совсем не важным.