Приоритеты

Агнесса смутно помнила, как попала в больницу: в памяти отложилось только бесконечное мельтешение белых коридоров, ярких пятен света и людей в белых халатах. Еще она пару раз видела дроидов - довольно страшных, с какими-то шприцами, скальпелями, зажимами и прочей гадостью вместо обычных манипуляторов. Всю дорогу ей было ужасно плохо и хотелось спать, а потом ее подняли и положили на стол, и... все. Проснулась девочка уже в просторной палате со светло-голубыми стенами и большим окном, выходящим на Императорский дворец. На него она сейчас и смотрела, угрюмо размазывая кашу по тарелке. Левой рукой Агнесса орудовала не очень-то ловко, поэтому периодически капелька-другая каши оказывалась на одеяле. Доктор говорил, что правой рукой можно будет пользоваться недели через полторы: насколько девочка поняла, ей вырезали из плеча целый кусок мяса и заменили его синтплотью, так что некоторое время там все будет болеть. Агнесса пока чувствовала только странное онемение, но ей сказали, что это нормально и скоро пройдет. Голова слегка закружилась, и девочка без сил откинулась на подушку. Есть не хотелось совсем. Агнесса мельком подумала, что тарелку надо поставить на прикроватную тумбу, но быстро от этой идеи отказалась: тогда пришлось бы слегка привстать, а это было слишком тяжело. Врач говорил, что слабость тоже скоро пройдет. А еще говорил, что в восемь вечера он вколет ей снотворное, чтобы она смогла нормально заснуть. Девочке эта идея не понравилась совсем: уколами ее и так уже замучили. И вообще: вдруг мама придет часов в десять, как она обычно домой приходит, а Агнесса спит? Правда, она может вообще не прийти. Решить, что за дочкой присмотрят в больнице, и не прийти. Мама так всегда делала: Агнесса как-то целую неделю лежала в постели со сломанной ногой, а она даже ни разу ее проведать не зашла - препоручила доктору и Нирии, и все. А теперь Нирии нет. Она всегда была рядом, ласковая и добрая, а теперь... теперь... Девочка шмыгнула носом и неловко утерла кулачком навернувшиеся на глаза слезы. Правда, они тут же покатились по щекам пуще прежнего. Было очень страшно и больно вспоминать обо всем, что произошло. Так хотелось сейчас крепко обнять Нирию и никуда не отпускать! Просто сидеть, прижавшись к ней, вдыхать легкий запах цветочных духов и тереться щекой о чуть жестковатое платье.... только вот этого уже никогда не будет. Нирия погибла, и ее тело сожгут в крематории. А Агнесса ее любила. Очень любила, почти как маму... или даже немного больше, чем маму. Которая все никак не придет. Всхлипнув, девочка снова посмотрела на Императорский дворец. Мама где-то там, работает... наверное, она очень занята, и у нее совсем нет времени. Даже на дочку. Или особенно на дочку? Когда ей было дело до того, что Агнессе плохо? Когда ей вообще было до нее дело? Наверное, плохо было так думать: Нирия говорила, что большинству детей и не снилось жить в таком доме, как Агнесса, носить такие наряды, есть такую еду и играть в такие игрушки. А уж тем более далеко не каждому незаконному ребенку было дано счастье быть признанным и принятым в семью. Это уже не Нирия говорила, а мама: она часто напоминала Агнессе о приюте, если та бедокурила, - и это было больнее любых затрещин и даже порки. Зачем постоянно об этом напоминать? Она разве виновата, что ее папа был плохим человеком? Разве она виновата, что мама не хотела ее рожать? "Могла бы тогда оставить меня в приюте, если так! - с неожиданной злостью подумала Агнесса, сжимая кулачки (точнее, только один: правая рука по-прежнему не слушалась). - И не спасать от повстанцев, если я ей совсем не нужна. Убили бы, и ладно..." Какая-то ее часть сгорала от стыда и чувства вины за эти мысли: как можно быть такой неблагодарной?! Мама же ее спасла, отдала в хорошую больницу... нельзя вести себя, как избалованная маленькая принцесска. Надо уметь ценить то, что для нее делают... Вот только быть умной и благодарной не получалось. Было страшно, больно и ужасно одиноко. А еще рука снова разболелась и противно запершило в горле, но Агнесса этого даже не заметила. Она все смотрела и смотрела на дворец, часто сглатывая слезы и комкая в кулаке одеяло. Когда в палату вошел врач и увидел, что маленькая пациентка ревет в три ручья, он присел рядом с ней и начал успокаивать, гладить по голове... а потом Агнесса вспомнила, что плакать при чужих неприлично. Утерев слезы, она вежливо поблагодарила его и послушно далась сделать перевязку и очередной укол. - Тебе надо поесть, - мягко сказал доктор, потуже затягивая бинт. - Ты почему ничего не съела? - Не хочу. - Вот это новости! Ты и выздоравливать не хочешь? - Хочу. - Тогда ешь. - Не хочу. Простите. Она опустила взгляд, принявшись рассматривать свои руки и искать пятнышки на белом одеяле. Врач чуть посуровел: сдвинул седые брови и легонько взял Агнессу за подбородок, заставляя приподнять голову. - Я не спрашиваю, хочешь ли ты есть: я говорю, что ты должна. Если будешь вести себя, как маленькая, я начну кормить тебя с ложечки. А еще расскажу твоей маме, что ты не слушаешься. - Расскажите. Может, она придет хоть для того, чтобы меня отругать. У Агнессы предательски задрожали губы. Закусив нижнюю, которая дрожала сильнее, девочка отвернулась. Ей бы хотелось увидеть маму хоть так. Она бы начала ругаться, а Агнесса крепко схватила бы ее за руку и попросила не уходить. Потом поблагодарила за спасение, а потом... может быть, мама бы разрешила ей выговориться. Увидела бы, как сильно Агнессе это нужно, и разрешила. Пускай не жалела и не ласкала - просто посидела бы рядом... она ведь не бросила дочку в беде. Значит, хоть немножко, но любит. Доктор мягко тронул девочку за здоровое плечо. В его темно-зеленых, обрамленных сеточкой морщин глазах читалась такая доброта и сочувствие, что Агнессе на миг захотелось кинуться ему на шею и все-все рассказать: и о пережитых ужасах, и о непростых отношениях с матерью... но она была слишком хорошо воспитана для этого. В конце концов, Агнесса изо всех сил старалась вести себя, как маленькая леди, даже если мама не очень это ценила. - Давай ты все-таки начнешь есть сама, хорошо? Я понимаю, что аппетита у тебя сейчас нет, но на самом деле твой организм очень голоден. Поэтому-то тебе и плохо. Упираться дальше было как-то стыдно и неловко. Агнесса понуро кивнула и, зажав ложку в кулаке, зачерпнула немного каши. Слабо улыбнулась, когда доктор ласково назвал ее "умницей". После ужина наступило время сна: те самые восемь часов вечера. Вытерпев последний на сегодня осмотр, Агнесса покладисто подставила руку под шприц со снотворным. Заснуть девочке хотелось: крепко и без снов. Потому что во сне ей наверняка привидится, как убивают Нирию, а ее саму мучают. Нет уж, лучше вообще без снов, чем с такими. "Хорошо, если мама приказала убить того страшного старика. Он заслужил. И тот бугай тоже, и тот, который с бородкой... и тот, который вроде хороший. Был бы хороший, помог хотя бы Нирии... так ему и надо. Так им всем и надо". Доктор, понятия не имевший, какие мысли вертятся в голове у Агнессы, с умилением глядел на детское личико, сходство которого с ангельским окончательно дополнила мечтательная улыбка. Из палаты он выходил в полной уверенности: более чистого и светлого ребенка, чем Агнесса Айсард, ему не доводилось видеть уже очень давно. Если девочка чем и пошла в мать, так уж точно не характером. * * * Работы на Исанн сегодня свалилось до неприличия много: под кипой документов, требовавших ее самого пристального внимания, вполне можно было похоронить человека - вероятно, даже без всяких иносказаний, если взять на себя труд распечатать все оперативные сводки, аналитические выкладки, отчеты и разнарядки. Масштабная зачистка на Кореллии, операция по спасению дочери - все это лишь малая толика текущих вопросов. За день на нее успела навалиться, в дополнение к повседневной рутине, активность повстанцев в секторе Хоммел, бесследное исчезновение главного резидента на трижды неладной Чандрилле, подозрительное - в смысле, еще более подозрительное, чем всегда, - движение капиталов через оффшоры Корпоративного сектора... причем одна из ниточек определенно тянулась к Корусканту. Исанн отчетливо скрипнула зубами. Еще одна радость: ячейки подполья в столице. Учитывая безумную перенаселенность Корусканта, тысячи нелегалов, с которыми никак не могла совладать миграционная служба, и вопиющий бардак на нижних уровнях, охота предстоит долгая и чертовски затратная. Глаза женщины нехорошо блеснули. Долгая и затратная, да. Но она прекрасно знает, с чего начнет... вернее, с кого. Голоизображение некого Кейла Борнета мрачно смотрело на нее запавшими темно-серыми глазами, упрямо сжав тонкие губы. Лицо волевого, сильного человека, готового сопротивляться до конца, а кровоподтеки и ссадины на распухших губах и скуле только придавали образу большей убедительности. "Посмотрим, сколько ты выдержишь, когда я лично тобой займусь, герой". Исанн повидала множество таких, как он... но никто еще не покушался на ее дочь. Так что этот отважный борец за свободу определенно заслужил особого обращения. Завтра они очень обстоятельно поговорят. Сегодня у нее уже не было сил на допрос. Пускай пленник пока наслаждается пребыванием в холодном карцере, где невозможно даже выпрямиться в полный рост, - это неплохо прочищает мозги, если судить по большинству заключенных. Закрыв досье, женщина устало откинулась на спинку кресла. Прикрыла лицо руками, слегка надавливая кончиками пальцев на глаза. Безумный, совершенно безумный день... давно уже к ней не подбирались настолько близко. Похитить ее ребенка, да еще с помощью верной, искренне обожающей девчонку гувернантки... она не ожидала. Потому и допустила такие глупые просчеты, за которые любой ее сотрудник поплатился бы нашивками на планке. И это в лучшем случае. Ошибкой было приставлять к ребенку всего одного телохранителя. Достаточно было устранить Тайерса, чтобы полностью развязать руки Нирии. Еще одно упущение - утром не обратила внимания на взвинченное состояние гувернантки. Исанн настолько привыкла к ее беззаветной, почти материнской любви к Агнессе, что давно вычеркнула воспитательницу из списка потенциальных угроз. Зря. Чем ближе подпускаешь человека, тем легче ему целиться тебе в спину - непреложная истина, с которой Исанн была знакома не понаслышке. И все равно допустила сразу два глупейших промаха, из-за которых едва не потеряла дочь. Еще совсем немного, и девочку было бы уже не спасти: либо пристрелили бы, либо некроз успел бы перекинуться с раны на здоровые ткани - что вкупе с пневмонией убило бы малышку не менее верно, чем выстрел в висок или удар ножа по горлу. Исанн глубоко вздохнула, с трудом удержавшись от того, чтобы оттянуть пальцем ворот мундира: снова возникло это странное чувство - будто давление вдруг резко подскочило. Она едва не потеряла дочь. Эту маленькую назойливую девочку, постоянно путающуюся под ногами и, несмотря на все запреты, пытающуюся ластиться к ней, выклянчивая хоть каплю внимания... еще совсем немного, и ее бы не стало. И больше никто не ждал бы Исанн по вечерам, не смотрел бы на нее с щенячьей преданностью в огромных карих глазах... Все-таки она привязалась к девочке сильнее, чем ожидала. Так, наверное, привязываются к подобранному на улице фелинксу - серенькому, неказистому, но трогательному и ласковому... был у нее в детстве один такой - всего полдня, пока отец не отобрал и не приказал вышвырнуть зверушку обратно. И никакие слезы и уговоры не помогли - точно так же, как они не разжалобили его много лет спустя, когда едва живая после родов Исанн умоляла не отнимать у нее дочь. Что поделать: видимо, она по-прежнему питает слабость к беззащитным брошенным детенышам. Не проходит эта придурь с годами. Выключив компьютер, Исанн поднялась с кресла. Накинула плащ поверх кроваво-красной формы - к ночи погода в столице окончательно испортилась - и, немного замешкавшись, позвонила в госпиталь, куда определила Агнессу. Почему-то она была уверена: не проведает девчонку сегодня - уснуть не сможет. А сон директор ценила очень высоко. * * * Агнесса крепко спала, тихонько посапывая. Правая рука девочки была крепко зафиксирована бинтами и плотно прижата к телу, левая же свешивалась с койки, практически доставая до пола. Черные волосы разметались по подушке, липли ко лбу и чуть приоткрытым губам. Исанн бережно убрала несколько особенно мешающихся прядей, слегка дотрагиваясь до лица малышки кончиками пальцев. Странно. Она никогда раньше не замечала, что это может быть настолько приятно: ласково прикасаться к дочери, ощущая тепло ее кожи и мягкость волос. Как завороженная, женщина провела ладонью по ее щеке, впалой, с болезненно заострившейся скулой, прислушиваясь к малопонятным, почти незнакомым ощущениям, словно укутывающим ее пуховым одеялом. Странно. Она не испытывала такого очень давно - если вообще когда-либо испытывала. Воспоминание о чем-то отдаленно похожем шло еще из детства - полузабытого, находящегося далеко за чертой, разделившей жизнь на "эту" и "прошлую". Или же... да, нечто подобное она чувствовала и восемь лет назад. Рядом с Сельвином. Рядом с безмозглым фанатиком, глупо и бессмысленно погибшим ради мертвых людей и пустых лозунгов. Бросившим ее с втоптанными в грязь мечтами и ребенком в чреве - то ли проклятием, то ли прощальным подарком. Исанн отдернула руку, будто обжегшись. Помотала головой, отгоняя наваждение. Что, снова? Подобные мысли и чувства никогда не доводили ее ни до чего хорошего. Пора бы уже начать учиться на своих ошибках: каждый раз, когда на нее накатывал этот дурман, она вскоре либо оплакивала очередного мертвеца, либо удивленно косилась на торчащий из спины нож... вернее, первое неизменно следовало за вторым, ибо за свою жизнь Исанн привыкла бороться. Так вышло с любовником, так вышло с отцом... глупо обольщаться насчет дочери. Дети имеют обыкновение вырастать - и никому не ведомо, во что может превратиться вчерашняя смешная девчушка с большими наивными глазами. Ей ли не знать. Нет, она здесь не для того, чтобы изображать мамашу-наседку. Нужно лишь удостовериться, что ее дочь получает должный уход, и все. Достав из сумки планшет, Исанн вставила в него переданный врачом инфочип. На экране тут же высветились данные последнего медицинского осмотра: вполне обнадеживающие, насколько она могла судить. После операции девочка стремительно шла на поправку, и если так дальше пойдет, из больницы ее выпишут где-то через неделю. Крепкий ребенок. А впрочем, хилой ей быть не в кого - слишком хороша генетика. С койки послышалась вялая возня. Дыхание Агнессы участилось, она начала слабо постанывать и всхлипывать во сне. Поначалу Исанн не обратила внимания, но вскоре стоны стали громче и надрывнее: в них явственно слышалась боль. Девочка забилась, путаясь в одеяле и простынях, судорожно хватая воздух растрескавшимися губами. Исанн и сама не заметила, как планшет оказался отброшен в сторону, а она сама пересела на край койки. Коснувшись ладонью лба Агнессы, едва не отдернула руку: казалось, кожа малышки вот-вот вспыхнет. - Мама... - слабо выдохнула девочка вместе с хриплым кашлем. - Мамочка... - Тише, - Исанн снова накрыла ладонью лоб дочери, успокаивающе поглаживая. - Тихо, я здесь... Агнесса дернулась, неосознанно пытаясь приподняться, и жалобно взвыла от боли: неосторожно оперлась на раненное плечо. Снова закашлялась - тяжело, отхаркивая мокроту. Исанн бережно подхватила ее под спину, помогая сесть, и держала так, пока не прошел приступ. Откашлявшись, Агнесса с трудом приподняла голову. Взглянула на мать мутными, влажно поблескивающими от слез глазами. - Мама? - робко спросила она. - Мамочка, это правда ты? Тоненькие пальчики цепко ухватились за рукав медицинского халата. Исанн потянулась было отцепить их, но вместо этого почему-то накрыла маленькую ладошку своей и слегка сжала. - Глупый вопрос, Агнесса, - Исанн хотела, чтобы эти слова прозвучали твердо, почти строго, но ласковая улыбка, будто сама собой появившаяся на лице, испортила все впечатление. - Конечно, я. Девочка долго смотрела на мать, будто не знала, верить или нет своим глазам. А потом вдруг прильнула к ее груди - просто так, не спрашивая разрешения и не боясь строгого выговора за свою бесцеремонность. Зажмурившись, уткнулась лицом в плотно запахнутый халат и потерлась щекой о жесткую ткань. И правда - побитый, больной котенок. Дрожащий, лихорадочно-горячий, с благодарностью лижущий приласкавшую его руку. Такой беззащитный и маленький... Неожиданно для себя Исанн обнаружила, что уже держит девочку на коленях и баюкает, словно новорожденного младенца. Одной рукой она поддерживала дочь под спину, а второй гладила ее по голове, ласково перебирая шелковистые волосы. Агнесса тихонько поскуливала ей в плечо, время от времени кашляя и шмыгая носом. - Не скули, - Исанн слегка сжала здоровую руку девочки. - Врач сейчас к тебе подойдет. - Угу... - и снова жалобный всхлип. - Ну что, настолько плохо? - Плохо... - Агнесса шумно сопела, явно сдерживая плач. - Терпи, - Исанн провела пальцами по лицу малышки, убирая с ее глаз слипшуюся от пота челку. - Ты же в плену терпела? Моя смелая, сильная девочка... Агнесса вздрогнула. С трудом приподняв голову, посмотрела на мать с таким изумлением, будто та сообщила, что намерена продать ее хаттам в рабство. Несмело, с опаской улыбнулась, словно не была уверена, что эти слова относятся к ней. До самого прихода врача они сидели в тишине. Когда тот наконец явился - встрепанный, взволнованный и поминутно извиняющийся за задержку - полусонная Агнесса не сразу отцепилась от матери, что-то невнятно возражая. Исанн оставалась в палате все время, что доктор возился с ребенком, наблюдая за его действиями с видом надсмотрщицы в лагере для особо опасных преступников. Задержалась она и после того, как он ушел, в который раз извинившись и горячо заверив ее в том, что Агнесса идет на поправку и причин для беспокойства нет. Они снова остались наедине. Исанн сидела около койки и машинально поглаживала дочь по руке, глядя на ее безмятежное, пусть и изможденное личико. Ее девочка. Ее сильная и смелая девочка. Как легко это было произнести... и каким правильным это казалось сейчас. Похоже, этот ребенок все-таки значит для нее... что-то. Проклятье. Это всегда заканчивалось плохо. Каковы шансы, что Агнесса окажется исключением? Трудно сказать. Но они уж точно далеки от стопроцентных. - Мам... Тихий голосок вырвал Исанн из задумчивости. Перехватив взгляд женщины, дочь заглянула прямо ей в глаза - открыто, не прячась за опущенными ресницами и не стараясь смотреть, как положено, на лоб или подбородок. Поведение, граничащее с наглостью, - и не одобряемое этикетом. Но сейчас определенно не лучшее время для воспитательных мер. - Что, Агнесса? Девочка замялась, подбирая слова. Взгляд она все-таки отвела - уставилась куда-то мимо Исанн, рассматривая складки одеяла. - Я поблагодарить хотела. Ну, за то, что ты меня спасла. И за то, что пришла, спасибо. Знаешь, я боялась, что... Агнесса запнулась. Нервно облизнула губы и принялась теребить прядку волос. - Договаривай. Она помотала головой. - Ничего, мамочка. Это глупости все... мне стыдно, что я так думала. Ты бы ведь меня никогда не бросила, правда? Исанн медлила с ответом. Смерила дочь внимательным взглядом, всматриваясь в каждую черточку красивого лица, в робко опущенные глаза и подрагивающие от волнения губы. Могла ли она подумать еще пару дней назад, что эта девчонка будет вызывать в душе такой... трепет? Нежность? Многовато чувств для подобранного из жалости зверька. Для дочери человека, причинившего Исанн столько боли. Многовато чувств для кого бы то ни было, если уж на то пошло. Она мягко подцепила пальцами подбородок Агнессы. Провела длинным ногтем линию от челюсти до высокой скулы. И как эту девчонку угораздило родиться настолько похожей на нее? - Не смей даже заговаривать при мне о подобных глупостях. Ты моя дочь, Агнесса, и я никогда тебя не оставлю. Если я еще раз услышу такое предположение, то больно дам тебе по лицу. Ясно? Агнесса вздрогнула, услышав в голосе матери угрожающие нотки. Но все-таки, поколебавшись, робко улыбнулась и благодарно потерлась щекой о ее ладонь. - Да, мамочка. - Вот и хорошо. А теперь хватит болтать: ты давно уже спать должна. С этими словами Исанн поднялась на ноги. Потрепав дочь по голове, она направилась к выходу из палаты. И уже в дверях ее догнали тихие слова, заставив застыть на пороге: - Я люблю тебя, мамочка. Приятно, черт побери. Настолько приятно, что скрыть улыбку не то что не получается - не хочется и пытаться. "Дура ты, Исанн. Идиотка, которую жизнь так ничему и не научила..." - Спи, кому сказано, - бросила она через плечо. И, немного помедлив, добавила: - Я тоже люблю тебя, Агнесса. "...Видимо, это не лечится. Будь ты проклят, Сельвин: только посмотри, что со мной делает твоя девчонка. Ты был бы доволен, чертов дикарь".