В Калифорнии всегда солнечно

I look and stare so deep in your eyes I touch on you more and more every time When you leave I’m beggin you not to go Call your name two, three times in a row Such a funny thing for me to try to explain How I’m feeling and my pride is the one to blame Yeah, cause I know I don't understand Just how your love can do what no one else can (c) Beyonce “Crazy in love” — Все мы пишем о прошлом, — с порога начинает Мартин, и слушатели мгновенно замолкают. — Даже если мы пишем о будущем, мы всё равно пишем о прошлом: проецируем собственные воспоминания на бумагу, переносим свой жизненный опыт или мечты. Но в любом случае используем то, что когда-то пережили — в реальности, мыслях или виртуальности. Он бросает сумку на стол, привычно хватает стул и ставит спинкой к нам, оседлав его, садится и складывает руки. И перед тем, как положить на них голову, осматривает аудиторию. У него цепкий прямой взгляд, и каждому присутствующему кажется, что он заглянул ему как минимум в глаза, если не в самую душу. Вот только правда в том, что Мартин никогда в этот момент не акцентирует ни на ком внимания. Потом он продолжает, и в аудитории стоит абсолютная тишина, которую, кажется, можно резать, настолько она густая. — В каждом из нас, когда мы пишем, просыпается ребёнок, или подросток, или взрослый человек, но младше нас нынешних хотя бы на день, хотя бы на мгновение. Каждое наше слово мы когда-то произносили, даже если не можем вспомнить, когда. Каждая сюжетная перипетия — то, что мы уже пережили или мечтали когда-либо пережить. И каждый персонаж — проекция существующего в мире или наших мечтах существа. Поэтому каждое произведение можно смело считать автобиографичным, хотя бы отчасти, — он замолкает на мгновение и переводит дыхание. Взгляд его блуждает по аудитории, останавливаясь на чужих лицах или предметах на столе, но я бьюсь об заклад, что он не воспринимает то, что видит, не запоминает, а если и запоминает, то где-то глубоко внутри себя, откладывая образы в подсознании, чтобы потом использовать в своих рассказах. — Если я попрошу вас назвать хотя бы одного автора, который не использовал в своих произведениях что-то автобиографичное, вы сможете назвать мне? Студенты почти одновременно отводят взгляды, и только я во всей аудитории продолжаю смотреть прямо на него. Он привычно находит моё неизменное на его занятиях место — второй ряд у стены, третье слева — и улыбается уголками губ. — Курт? Я сглатываю и говорю первое, что приходит в голову: — Льюис Кэррол? Может быть, братья Гримм и другие сказочники. Он улыбается ещё шире — а может быть, мне только кажется, — и отвечает: — Это была бы неплохая попытка, если бы она не была такой провальной. Ещё варианты? Краем глаза я вижу пару поднятых рук, кто-то что-то отвечает, а я не могу отвести взгляда от его лица. Ветер дует из открытого окна и взъерошивает его тёмные волосы, а я ловлю себя на мысли, что больше всего на свете хочу подойти к нему, повернуть на этом грёбаном стуле так, чтобы он смог откинуться на спинку и запрокинуть голову, пасть перед ним на колени и, расстегнув его узкие джинсы, отсасывать со всем тщанием, на которое я только способен. И пусть в это время он зарывается пальцами в мои волосы и громко стонет, перемежая стенания разговорами о литературе и писательстве. Я чувствую, как заливает румянцем щёки, и наконец, отвожу от него взгляд, опуская его к щербатой столешнице перед собой. — Вот вам и практическое задание, — продолжает в это время Мартин, улыбаясь по-доброму, но чуть снисходительно. — Напишите мне эссе, почему высказанная вами точка зрения неверна. Те, кто не назвал мне автора сейчас, могут подойти после пары, и я выберу для вас кого-нибудь. На выполнение — две недели, разберём на семинаре. А пока вся старинная университетская библиотека к вашим услугам. Продолжим лекцию… Я черкаю задание в планшете, занеся его в ежедневник, и тяжело вздыхаю. Если уж он сказал о библиотеке, искать информацию в сети будет бесполезно. Плавали, знаем — нормальная практика для этого преподавателя. На самом деле Мартин Кинг — гроза университета. Один из тех преподавателей, о котором чуть ли не легенды складывают, которым пугают первокурсников в курилке, по секрету шепча, что «вот доживёшь до второго курса и узнаешь, каково это». Имя Мартина Кинга склоняется студентами на все лады намного чаще, чем имя любого другого преподавателя, и когда мы всем курсом попали к нему на первую пару, мы действительно смогли оценить весь масштаб трагедии. Собственно, беды ничто не предвещало: довольно молодой для преподавателя, двадцатидевятилетний Мартин Кинг доходчиво объяснял материал, на лекциях поддерживал почти дружеское общение, носил совсем не соответствующую званию преподавателя одежду, мог выражаться матом, курил в аудитории и вообще был своим в доску. До первого семинара. Некоторые предполагают, что Мартин — латентный садист, настолько он любит измываться над бедными студентами. Но где-то в глубине души все понимают, что если бы каждый преподаватель был таким, как Кинг, правительство бы не заостряло внимание на проблеме современного образования, потому что проблемы бы вовсе не было. Строгий, требовательный, в какой-то мере даже безжалостный, он настолько увлечён своим предметом, что не слушать его лекции просто кощунственно. И как бы там кто не отмазывался, ходят на его лекции не только потому, что за каждый пропуск Кинг даёт на семинаре дополнительный вопрос, но и потому что слушать его поистине приятно. Поэтому до семинаров все слушают его с замиранием сердца, но когда день икс настаёт, Мартин Кинг резко переквалифицируется из любимого преподавателя в самого ненавистного. И во всей мере оправдывает ходящие о нём страшные слухи. Лично для меня каждый семинар — настоящая пытка, и не только из-за сложных заданий. Каждый раз, когда он вызывает меня отвечать, я тушуюсь и теряю мозги, как первоклассник, и чтобы выдавить из себя хоть слово, даже чтобы банально сосредоточиться на предмете, мне требуется приложить столько усилий, сколько не прикладывали древние шахтёры, киркой извлекая руду из камня. Моей идеей фикс всегда были две вещи: увлечённость и приятный голос. Этого мне хватало, чтобы очароваться человеком и стать его рабом до конца жизни. Радовал только факт, что такое сочетание редко встречалось в людях, особенно первый пункт, но добрая старшая сестра всегда говорила, что однажды с таким лихим списком я обязательно наживу себе проблем на задницу. И она была чертовски права, потому что в Мартина Кинга я влюбился точнёхонько на пятой минуте первой лекции, не раньше и не позже, когда услышал, как он своим шикарным баритоном цитирует наизусть Бродского и Роберта Фроста, и глаза его горят фанатичным огнём. Я сидел, слушал его, открыв рот, и с каждым мгновением всё отчётливее понимал, что меня засасывает всё глубже в Мартина Кинга. — Нельзя научить человека писать, — сказал Мартин на своей первой лекции. — Талант — не математика, его нельзя вдолбить в голову или заучить наизусть. Он либо есть, либо его нет. Поэтому, извините за прямоту, но большинство из вас сидят здесь зря, потому что таланта у них нет. Из оставшихся же две трети сольются, просрав свой талант. И если хотя бы один из всего курса добьётся чего-то, это будет просто отлично. Мой предмет в вашем расписании значится как «Писательское мастерство». Но, чёрт возьми, давайте договоримся: если вдруг у вас ни хрена не будет получаться, не стоит винить в этом меня. После он ухмыльнулся — я как сейчас помню этот момент — и уже после этого ни с того, ни с сего процитировал Бродского. И сказал, что если кто-то из нас когда-то сможет также, он лично напьётся до состояния говна, потому что будет горд, что учил гения. А я смотрел на него, улыбался, как последний дебил, и растекался маленькой никчёмной лужицей, готовой вылизывать его ботинки. — Самое яркое чувство, которое вы можете описать, — это любовь. Самое яркое, самое смелое и самое затасканное, — продолжает Мартин лекцию, и я сглатываю, поднимая на него взгляд. — Мой вам совет, — с сарказмом продолжает он, — не пишите о любви. Никогда не смейте писать о любви, если вам нечего сказать и вы не можете подать эту пасту под другим соусом, кроме осточертевшего всем болоньезе. Или вы думаете, что Шекспир, Остен, Саган и все прочие были хуже вас? Они были такими же, просто вовремя придумали соус и вписали его в кулинарную книгу. Если в вас есть поварской талант — дерзайте, выдумывайте и пишите о любви. Создайте новое, и, я даю вам слово, вы войдёте в историю. Если новое не создадите, то в историю вы вляпаетесь. Аудитория заливается смехом, и он хмыкает. А я не смеюсь, только думаю, что больше всего на свете хочу писать о любви. А лучше — кричать, орать, вопить, чтобы каждый услышал о ней. Я просто люблю и хочу делиться этим с каждым жителем галактики, и плевать мне на соусы и приправы. * * * Саша, дочь русских эмигрантов, с которой я умудряюсь по выходным, каникулам и редким депрессивным вечерам среди недели сосуществовать в одной квартире на протяжении долгих трёх лет, с сарказмом говорит, что втюриться в преподавателя — это вполне в моём духе. Мол, каждый уважающий себя творец должен пройти через что-то такое. Она единственная знает о моей «порочной страсти» и то по совершенно случайному стечению обстоятельств. Однажды я напился и, будучи в состоянии нестояния и полнейшей неосознанки, рассказал ей всё, когда она тащила меня из какого-то клуба домой. Надо отдать ей должное, она никому больше не рассказала, что не мешает ей постоянно меня стебать по этому поводу. Я всё терплю, потому что люблю её — не как женщину, конечно, а как самого крутого, просто заебически восхитительного друга, который только может быть послан человеку. Саша та ещё сучка — вечно смолящая траву и абсолютно несчастливая в личном плане, но может быть, именно поэтому я её и люблю. — Ты должен ему признаться, — говорит она, когда заходит в квартиру и видит меня, привычно рефлексирующего на диване в гостиной с не менее привычным выражением вселенской скорби на лице. Я перевожу на неё взгляд и вижу, как она подкуривает очередной косяк и садится на подоконник к открытом окну. Там, за окном, в сотне метров бьётся прибоем океан, и только за это мы с Сашей платим огромные деньги за эту съёмную квартиру. — Та хуйня, которая происходит с тобой, Джей, нездорова чуть более, чем полностью. И если ты с этой хуйнёй не завяжешь, она засосёт тебя на хрен в свои грёбаные глубины. Я закрываю лицо ладонями и с силой провожу по нему несколько раз, пытаясь прогнать все эти мерзкие ощущения, которые меня переполняют. Потом отнимаю руки от лица и улыбаюсь — почти искренне. — И как ты себе это представляешь? Эй, мистер Кинг, вы настолько охуенный, что я дрочу на вас каждый грёбаный день, иногда по два раза, и поэтому вы должны трахнуть меня на грёбаном столе в вашем кабинете, потому что уже целый год это моя самая яркая эротическая фантазия? Так это должно быть? Саша хмыкает. — Правда, дрочишь? Ах ты плохой, развратный мальчик. Только не говори, что делаешь это в нашем общем душе! Я отворачиваюсь от неё, перевернувшись на бок. Она вздыхает. Я слышу, как она затягивается и через какое-то время выдыхает едкий дым марихуаны. У соседки Валери сверху орёт на весь дом какая-то рэперская фигня, и я краем сознания отмечаю, что у Валери новый бойфренд с соответствующими музыкальными пристрастиями. Ещё я думаю, что на улице подходит к концу сентябрь, и если бы я был сейчас в родном Нью-Йорке, уже бы зарядили дожди, и они бы были как никогда под стать моему настроению. Но я в грёбаной Калифорнии, где всегда солнечно, а значит всегда надо улыбаться. — Напиши ему, — говорит вдруг Саша. — Что? — переспрашиваю я. — Ты же грёбаный писатель, Джей. Ты же восходящая звезда нашей ёбаной гниющей литературы. Так дерзай! Делай то, что умеешь лучше всего — напиши ему. Напиши про него. Напиши про свои чувства. «Мой вам совет — не пишите о любви», — проносятся в моей голове слова сегодняшней лекции Мартина. — Я не смогу сделать это хорошо, Саша, — отвечаю я. Я знаю это наверняка, потому что у меня давным-давно лежат наброски романа о нём, но они, чёрт возьми, безоговорочно хуёвы. — А ты знаешь мой принцип: либо делай хорошо, либо не делай вообще. — Ты дебил, Джей, — говорит она, спрыгивая с подоконника и направляясь в свою комнату. — Ты грёбаный дебил. Я склонен согласиться с ней, потому что я и правда дебил, каких поискать. Таких дебилов, наверное, и не делают больше — во избежание. Потому что влюбиться в преподавателя, который будет мозолить мне глаза ещё несколько лет, — это действительно дебилизм высшей пробы. И я не имею ни малейшего понятия, что мне с этим всем делать и как ситуацию расхлёбывать. Привет, меня зовут Курт Джейсон, мне двадцать один, и я конченый идиот.