В Калифорнии всегда солнечно

В пятницу у нас очередное занятие по писательскому мастерству, и я плетусь на него, словно на эшафот. В наушниках завывает какая-то романтическая хрень, и я достаю телефон, чтобы поскорее перемотать. Сажусь на привычное место и устремляю взгляд в окно. В чёртовой Калифорнии всегда солнечно, а я хочу в Нью-Йорк и дождя. Я грёбаный неудачник, который ничего не писал уже несколько месяцев, который влюблён в своего преподавателя и который хочет находиться в совершенно другом месте. Мне кажется, что в жизни нужно что-то менять. Например, всё — почему нет? Мартин влетает в кабинет как всегда после звонка. Я вырубаю музыку и снимаю наушники, нарочито медленно кладу их в сумку, нарочито медленно открываю тетрадь и достаю планшет. Всё, что угодно, чтобы не смотреть на него. Но от неизбежного не сбежишь, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть Мартина во всей красе. Он стоит, опираясь бёдрами на преподавательский стол и сложив руки на груди. Осматривает аудиторию своим гипнотическим взглядом. На нём привычные джинсы в обтяг, чёрный пиджак и залихватски сдвинутая на затылок шляпа, и я думаю, что он совершенен. И я думаю, как было бы круто медленно стягивать с него эти обтягивающие джинсы, целуя каждый миллиметр его совершенного тела, освобождаемый от джинсы, и пусть в это время он цитирует Набокова или Вирджинию Вулф — я кончу только от звуков его голоса и ощущения его кожи под своими губами. Я сглатываю вязкую слюну, пытаясь унять совершенно неуместный стояк, трясу головой и возвращаюсь, наконец, в реальность. — ...Так что в этом году вам придётся выбрать себе научного руководителя. Ко мне вы тоже можете попробовать подойти с этим вопросом, но предупреждаю сразу: во-первых, я очень редко беру себе студентов. Точнее, только в том случае, если уверен, что вы не будете халявить. А во-вторых, я зверь, — он ухмыляется, и я плыву от этой ухмылки и его слов. Чёрт возьми, надо запретить законом такие его двоякие высказывания, потому что он и без них ходячий секс. — В общем, подумайте десять раз, прежде чем решиться на такой важный шаг. Но попробовать, конечно, можете. А теперь давайте приступим к занятию. Он начинает лекцию — что-то там о потоке сознания, но я в кои-то веке не слушаю. В моей голове рождается, наверное, одна из самых дурацких за всю жизнь идей: выбрать Мартина научным руководителем. Если он согласится меня взять, то в ближайшие несколько месяцев мы будем с ним общаться не просто часто, а очень часто. Я буду писать с ним курсовой творческий проект, и даже плевать, что у меня творческий кризис, я решу этот грёбаный вопрос, выдавлю из себя что-нибудь безжизненное и не достойное существования даже в столе. И пусть разнесёт меня в пух и прах — так даже лучше. Вопрос только в том, смогу ли я всё это время так близко с ним работать. Я же, блять, умру от спермотоксикоза, или придётся каждые десять минут бегать от него в сортир, чтобы подрочить. Так себе перспективка. Весь день в мозгу происходит не хилая такая борьба мнений, я прямо чувствую себя в остеновских «Разуме и чувствах»: мой разум пытается доказать, что это не лучшая идея, но чувства упорно не соглашаются, и возможность близости к объекту желаний рождает внутри меня мартовского кота, который урчит, как старый трактор, и готовится раздвинуть ноги, чтобы его от души поимели. Ну, поимеют меня точно, жаль, что морально. Впрочем, я не против и такого расклада, и именно поэтому после окончания занятий я плетусь в кабинет Мартина, положившись на случай: если он будет на месте, то я попытаю судьбу. Ну а если нет, то и суда нет. Я стучу дважды, наверное, слишком тихо, и открываю дверь. Мартин стоит у окна и курит, а я останавливаюсь и залипаю на том, как он обхватывает губами сигарету. Он оборачивается. — Курт? Что-то хотел? Я сглатываю и захожу, закрывая за собой дверь. — Да, профессор Кинг, — я киваю и чертовски горжусь, что у меня не дрожит голос. — Я насчёт курсового проекта. — Хм, — он выбрасывает сигарету в окно и садится за стол, указывая мне на стул напротив. — Решил записаться в ряды самоубийц? — Только если вы сочтёте меня достойным смерти, — коряво шучу я, но он улыбается. Мартовский кот внутри меня сворачивается калачиком и прикрывает глаза от удовольствия. — Ну, я бы соврал, если бы сказал, что с твоей успеваемостью на курсе есть кто-то ещё, с кем я бы согласился работать. И те работы, которые ты читал в прошлом году, были очень даже неплохи. Так что я не вижу причин тебе отказать. Вопрос только в том, надо ли это тебе. Потому что я и правда предъявляю повышенные требования к своим студентам. С профессором Алонски или даже деканом вам будет куда легче сделать и сдать работу, и я уверен, что они с удовольствием станут твоими научниками. Я нервно ухмыляюсь, комкая в ладонях ремень лежащей на коленях сумки, и выдаю: — Я похож на человека, который ищет лёгкие пути? Он качает головой, отводя взгляд, и улыбается. — Определённо нет. — Тогда, если у вас нет возражений, то вопрос решён. Он кивает и отпускает меня, говоря, что я должен написать официальное заявление, принести ему на подпись и сдать декану. Я киваю и, попрощавшись, покидаю его кабинет. В коридоре прислоняюсь к стене, судорожно выдыхаю и расплываюсь в улыбке. Саша будет довольна моей смелостью. Но главное, чтобы я сам не пожалел об этом решении. * * * В клубе как всегда шумно и громко. Я потягиваю почти безалкогольный дайкири, в который здешний бармен, Уил, специально для меня добавляет совсем немного рома. Я бы с удовольствием пил бы сок или просто минералку, потому что всем известно — от алкоголя меня уносит на раз, но мои добрые друзья считают, что вечер без алкоголя — деньги на ветер. Эти самые друзья, Рон и Риччи, раз в неделю, в пятницу, выводят меня «в свет» — в местный гей-бар «Санрайз». Эти двое считают, что без таких походов я совсем загнусь от своей учёбы, что, признаться, не такая уж неправда. Но дело в том, что загнуться от учёбы я был бы совсем не против, точнее, уйти в неё с головой. Кроме этих отвязных пятниц, моя жизнь — обычное существование среднестатистического ботаника. Ну, если не считать безумную соседку-обдолбыша и сумасшедших друзей-геев. Как я вообще оказался в такой компании, история умалчивает, но живётся мне с ними круто. В «Санрайзе» нас уже знают: меня как тихоню, которому категорически нельзя пить, потому что пьяный я буйный, а Рона и Риччи — как двух обломщиков, которые вечно ищут большую и светлую любовь. Обломщиков — потому что, кадря парней, они ведут себя как шлюшки, уж пусть простят мне их матери такое нелестное высказывание, но когда дело доходит до того-самого, и Рон, и Риччи виляют хвостом и оставляют запавших на них мужиков в одиночестве с нихуёвым стояком в штанах. Я уверен, что когда-нибудь такое их поведение точно не доведёт до добра — их либо нагнут в довольно чистом, но всё же туалете «Санрайза», либо подкараулят в какой-нибудь подворотне и разукрасят мордашки всеми цветами радуги. А ещё я считаю, что в их поведении и тотальном невезении в поисках большой и чистой виноват один простой факт: они бы с удовольствием засадили друг другу, а после жили бы долго и счастливо, по очереди принося завтраки в постель. Я даже как-то поделился с ними своими мыслями, но был послан на большой и толстый, после чего мнение держал при себе. Ну, в самом деле, кто я такой, чтобы идти против железобетонно впечатавшегося в мозг факта «секс портит дружбу». Как бы там ни было, Рон и Риччи были хорошими друзьями, всегда готовыми спасти от скуки (что бывало редко), напиться вместе (что бывало ещё реже) и вывести из любовного депрессняка (что бывало почти постоянно). Правда, они были уверены в том, что я всё ещё страдаю по Майку, своему бывшему парню, оставшемуся в Нью-Йорке. Но Майк, конечно, был классными, да и вообще моим первым во всех смыслах — именно вместе с ним, благодаря ему и ради него я совершил каминг-аут, — но любовь к нему прошла давно. Зато появилась новая, о чём ребятам знать было не обязательно, потому что с них бы сталось заявиться к Мартину на пару и во всеуслышание заявить, что он мудак, раз не отвечает мне взаимностью. У меня сумасшедшие друзья. И вот очередная пятница, и Рон с Риччи пытаются сделать так, чтобы я замутил с каким-нибудь симпатичным мачо, который вытрахал бы из меня любовную дурь к недосягаемому объекту. — Ты так всю жизнь в девках просидишь, — пытаясь перекричать музыку, орёт Рон. В его бокале что-то невероятно зелёное, и мне кажется, что сейчас оттуда вылезут тентакли и задушат бедного Рона. Но он ловит трубочку языком и выдувает сразу четверть ядерной жидкости, параллельно осматривая зал на момент наличия жертв. Взгляд останавливается на ком-то у барной стойки. — О, посмотри вот на того блондинчика. Он секси. Палец Рона упирается в симпатичного мужчину лет тридцати, который гипнотизирует нас взглядом. Когда я смотрю на него, он улыбается уголками губ и салютует бокалом. Я думаю о том, что у меня не было секса уже семь месяцев и шестнадцать дней, и это пиздецки большой срок воздержания даже для такого правильного и скучного меня. Ещё я думаю о том, что ждать у моря погоды, надеясь на то, что профессор Кинг не только окажется геем, но ещё и обратит внимание на своего студента-ботаника, это, по меньшей мере, нецелесообразно. Ещё я думаю о том, что уже устал дрочить, и на моих руках скоро появятся мозоли, как у анекдотических дрочеров. И ещё — о том, что иногда мне становится стыдно за самого себя, потому что я стал таким уёбищем. И что чувак этот очень даже ничего — всё на месте, и хрен наверняка неплохого размера, и прикид ничего так, и вообще он действительно секси, и было бы неплохо с ним хотя бы поцеловаться и, может быть, даже согласиться на взаимный минет. Я думаю обо всём этом, но когда чувак отлипает от стойки с явным намерением подойти ко мне, я коротко отрицательно качаю головой. Он пожимает плечами, улыбается и отводит взгляд. — Ну ты и долбоё-о-обушка, — тянет сбоку Рон и отвешивает мне подзатыльник. Я ничего не отвечаю и не обижаюсь — на правду не обижаются. Вечер безнадёжно испорчен, и я залпом допиваю свой дайкири, прощаясь с недовольными мною друзьями и прошу их не влипать в очередные неприятности. Но друзья явно приняли уже не только коктейли — зрачки их расширены, и на лицах улыбки, их тянет танцевать, отдаваясь музыке и лапающим их на танцполе рукам, и наверняка хочется, чтобы кто-нибудь зажал у стены и не останавливался после поцелуя. Я даже завидую им — совсем немного, но иногда мне тоже хочется быть таким же обдолбанным и безбашенным, не задумывающимся о последствиях и не сохнущим по кому-либо вообще, а значит свободным. Но я прекрасно знаю, что вряд ли когда-либо себе это позволю. А потому быстро покидаю накуренный клуб и всей грудью вдыхаю свежий ночной воздух. Пахнет жареным мясом из ближайшей забегаловки и океаном, я закрываю глаза и просто дышу, пытаясь убедить себя в том, что у меня всё не так уж и плохо, а даже если плохо, то я вполне могу всё разгрести и исправить. — Эй, привет, — доносится сзади, я вздрагиваю и оборачиваюсь. Чувак из бара смотрит на меня и улыбается. Мне хочется развернуться и уйти, но я же грёбаный вежливый мальчик, поэтому отвечаю: — Привет. — Сбегаешь? — он достаёт из кармана пачку Парламента и, по-ковбойски выбив сигарету, подкуривает. Протягивает мне — я отрицательно качаю головой. — Не сбегаю. Просто устал и пора домой. Он выдыхает дым. — Понятно. Я Джастин, кстати, но друзья зовут меня Мич. — Я Джей, — привычно представляюсь я сокращённым именем. — А почему Мич? — Потому что я из Мичигана. Так что они называли меня Мичиганом, потом сократив до Мич. Как-то так. — Ясно, — отвечаю я. Если честно, разговаривать я не хочу с ним от слова совсем. Я бы предпочёл оказаться в одиночестве и тишине. — Почему ты не захотел знакомиться там, в клубе? Я бы угостил тебя коктейлем, — голос Мича звучит даже как-то обиженно, и меня это смешит. Я думаю, что было бы забавно сейчас рассказать ему, до какого состояния довёл бы меня этот его коктейль, но решаю не рисковать. — Просто я влюблён в другого. Он хмурится и глубоко затягивается. — Ладно. — Ладно? — я наивно надеюсь, что на этом он отстанет. Но мечтам, конечно же, не дано сбыться. — Я провожу тебя? Я осматриваю его ещё раз — с ног до головы. На нём костюм, на вид довольно дорогой, две верхних пуговицы на белой рубашке расстёгнуты, и в вороте видна загорелая кожа. Он привлекателен, в меру фигурист, и глаза из-под длинных ресниц смотрят как-то по-особенному добро. Я снова ловлю себя на мысли, что с удовольствием позволил бы себе с ним многое, если бы не… Грёбаная принципиальность. — Доволен результатом осмотра? — со смешинками в голосе спрашивает он. Я невольно улыбаюсь. — Ну, пойдём, Джастин. Я иду к дороге и довольно быстро вышагиваю по тротуару. Джастин докуривает и догоняет меня, подстраиваясь под шаг. Минут пять мы идём молча, мимо проносятся тачки, и люди в большинстве из них с размахом празднуют пятницу. А я снова хочу оказаться в шумном холодном Нью-Йорке. — Где ты живёшь? — прерывает молчание Джастин. — Мы снимаем квартиру в Санта-Монике, — на автомате отвечаю я. — И ты планируешь идти туда пешком? — удивляется он. Я только пожимаю плечами. — Всегда так делаю и не планирую изменять привычкам. Я не собираюсь объяснять ему, что проветриваю так мозги и вообще. И что на такси у меня обычно денег нет, а даже если есть, то нафига их тратить, если я вполне могу дойти пешком. Не так уж и долго, если уж на то пошло. «Санрайз» в Беверли Хиллз, до моего дома километров десять, не больше — что это по меркам огромного Лос-Анджелеса, Штатов и всего мира? Я ж не на Аляску его позвал. Чувак явно не привык ходить пешком. Грёбаный офисный планктон, даже в ЭлЭй от тебя никуда не деться. Я даже думаю, что он сольётся, услышав о Санта-Монике, но Джастин продолжает вышагивать рядом. Потом снова прерывает молчание: — Расскажи о себе, Джей. Я вздыхаю, взъерошиваю волосы и засовываю руки в карманы. — Учусь в СиЭсЮЭлЭй на факультете искусств, двадцать один год, раньше жил в Нью-Йорке. Не пью, почти не употребляю наркотики, не привлекался. Он смеётся. — Очень важная информация. — Ну а что ты хочешь услышать? — тоже улыбаюсь я. — Не знаю, — я вижу, как он пожимает плечами. — Просто хочу узнать о тебе побольше. — Я же сказал, что тебе со мной ничего не светит. — Но я ведь могу попытаться. Он вдруг хватает меня за локоть и разворачивает к себе. Я почти падаю от этой резкой подачи, но он удерживает, прижимая к себе. В моей голове молнией проносятся мысли о том, что улица на редкость пустая для ночи пятницы в ЭлЭй, и что, даже если я буду кричать, меня хер кто услышит, и что сейчас меня вполне могут изнасиловать, и мой первый за семь месяцев и уже семнадцать дней секс будет в какой-то подворотне… Я бы успел подумать ещё что-нибудь, но Джастин захватывает мои губы своими, и я проваливаюсь в этот поцелуй, как бедняжка-Алиса в кроличью нору. Джастин проводит языком по моим губам — сначала по нижней, потом по верхней, и я падаю ещё глубже, с совершенно блядским стоном открывая рот. Его язык сразу пользуется ситуацией, и в следующее мгновение уже шарит по моему нёбу, как у себя дома, а я собираюсь с силами и отпихиваю этого уёбка от себя. Он стоит напротив и дышит загнанно, словно пробежал стометровку, и глаза его совершенно пьяные. Я вытираю губы тыльной стороной ладони и выдыхаю сквозь зубы: — Сука. Потом разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу от него. — Эй, подожди, Джей! — кричит он и догоняет, снова хватая за локоть. Я разворачиваюсь и впечатываю кулак ему в челюсть. Челюсть у него, надо сказать, оказывается железобетонная, и мою руку пронзает болью, но я сдерживаюсь и не показываю ему своей боли. Его голова от моего кулака дёргается в сторону, и он морщится. А я почти шиплю ему: — Отъебись, мудак. Отъебись и не смей меня больше трогать. — Джей, извини! Джей! Я разворачиваюсь и бегу со всей мочи, сворачивая в первую же подворотню. Он кричит что-то ещё и бежит следом, но хер ему. Я, чёрт возьми, занимался в школе лёгкой атлетикой и знаю этот район, как свои пять пальцев, так что хер он меня догонит.