Вместе

Его часто навещали кошмары. Они пробирались через окна, проползали в щели, вылезали из-под кровати. В пустом, темном доме был отчетливо слышен шорох, с которым они скользили по стенам. Харука отчетливо слышал их. Лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к тому, как невидимые тени шелестят за окном, толпятся за дверью, ожидая, когда его сморит сон. Глядел в потолок, чувствуя, как бешено колотится сердце, а от страха на висках выступают капельки пота. Он мог не спать целую ночь. Но иногда усталость, все-таки, брала свое: он не выдерживал и погружался в дрему. И тогда они вылезали из всех щелей, скрипели открываемой дверью, подбирались к его кровати и проникали в него. Его разум заволакивала пелена. Иногда эти сны были короткими, необъяснимыми вспышками. Иногда – смазанными фигурами и оглушающим шепотом. Иногда фигуры обретали форму, превращаясь в его друзей, тонущих посреди океана. Он смотрел на их брыкающиеся тела из-под толщи воды, но не мог даже пошевелиться, чувствуя, как собственные руки крепко сжимают невидимые путы. Но чаще всего его преследовал один и тот же сон. Он надежно прятался под подушкой и настигал его раньше остальных, мгновенно проникая в самые дальние закоулки сознания. Харука чувствовал его, отчаянно боролся, но кошмар наступал, давил и парень сдавался, погружаясь в забытье. В этом сне он не видел ничего вокруг. Лишь бесконечный океан со всех сторон и еле заметные блики света сверху. Он стремился к ним, плыл вверх, напрягал все тело, но поверхность лишь отдалялась, морская пучина затягивала его, хоть он изо всех сил рвался вперед. И тогда он начинал задыхаться. Вода давила со всех сторон, проникала в уши, нос, рот, резала глаза, заставляя его жмуриться и стискивать зубы. Он продолжал плыть вверх, чувствуя, как мышцы начинают болеть от напряжения, а легкие печет от отсутствия кислорода. И, наконец, когда сознание начинало покидать его, океан отпускал хрупкую фигурку – Харуке казалось, что он слышит, как тот недовольно вздыхает и с тихим шелестом выпускает его из объятий. И он вырывался вперёд, подплывал к поверхности, выныривал, судорожно глотая ртом воздух. А, открыв глаза, он понимал, что уже стоит в пустыне. Что глаза жмурятся от сухого ветра, все тело печет от раскаленного воздуха, а горло стискивает жажда. И тогда он шел. Он шел по бесконечным пескам, то и дело падая и вновь поднимаясь, теряя сознание от жары, надеясь проснуться, но каждый раз открывая глаза все в том же сне. Иногда в пустыне поднимался ветер, и он, прикрывая глаза ладонью, видел в танцах песчинок очертания друзей. Улыбку Нагисы, блеск очков Рея, прищур Рина, длинные волосы Го. В шелесте ветра он слышал их голоса, звонкий смех, свое собственное имя. Ему мерещилось тепло рук Макото. И он тянулся, шел за ними, спотыкаясь, задыхаясь от ветра, но каждый раз это был обман. Он мог искать их где угодно, кричать, звать, но он был один. Всегда один посреди безмолвной пустыни. И, когда он, в очередной раз потеряв сознание от жары, просыпался в своей кровати, его грудь ходила ходуном. Он резко садился на постели, слыша, как кошмары с шипением отступают. Широко распахнутые лазурные глаза ярко мерцали в темноте, он хватался за грудь, сжимая футболку, тяжело дышал, на глаза наворачивались слезы. Дрожащими пальцами он хватался за телефон, несколько раз выпуская его из рук, прежде, чем набрать номер. Макото приходил спустя пару минут. Харука все ещё сидел на постели, подрагивая и шумно дыша, не смея двинуться с места, когда дверь внизу с тихим шорохом открывалась. На тумбочке, вокруг опустошенного стакана, поблескивало пятно от воды – чьи-то непослушные пальцы с трудом удерживали посуду. Он слышал, как по всему дому раздаются быстрые шаги, и кошмары недовольно бормочут что-то, смазанными тенями разбегаясь по углам. Он даже не двигался, продолжая смотреть прямо перед собой. Его не покидало это чувство бесконечного одиночества, даже когда дверь в его комнату осторожно приоткрывалась. «Хару?» Это тихое, еле слышное слово вырывало его из забытья. Он вздрагивал и поворачивал голову, встречаясь взглядом с зелеными глазами. Макото прибегал к нему в домашних штанах и футболке – едва среди ночи раздавался звонок, он срывался с кровати и осторожно, стремясь не разбудить спящих двойняшек, выходил из дому. Брат и сестра были единственными, кто мог задержать его ночью. Макото прикрывал за собой дверь, подходил к кровати, совсем тихо, еле слышно, но Харука чувствовал, как от этих шагов кровать подрагивает от ворочающихся теней. Он всегда ждал несколько секунд, ожидая отказа, а после осторожно приподнимал край одеяла и скользил в постель. И парень чувствовал, как все страхи отступают, растворяются в этом тепле, которое заполняло всю комнату, стоило Тачибане зайти внутрь. Макото трепетно прикасался к нему, скользил ладонями по спине, плечам, тянул на себя. И Харука поддавался, льнул к нему, чувствуя, как тело дрожит мелкой дрожью, сворачивался в клубок, всем телом прижимаясь к теплому боку. Он засыпал через несколько секунд, полностью растворяясь в жаре, исходящем от парня. Рядом с ним все кошмары отступали, он мог закрывать глаза, не боясь вновь окунаться в самую глубину. А Макото не спал, мягко поглаживая его плечи, оберегая покой, вслушиваясь в мирное сопение около груди. Он ждал, пока на горизонте забрезжит рассвет, и только тогда погружался в дрему, лишь будучи уверенным, что Харуке ничего не грозит. Макото тоже снились кошмары. Они редко настигали его, отпугиваемые сопением двойняшек, но после уже не отпускали. В них он видел, как Харука захлебывается, тонет, вскидывает руки, зовет его. А он не может спасти, не может даже зайти в воду и беспомощно смотрит, как черная макушка скрывается во мраке. Его будили испуганные голоса сестры и брата и собственные отчаянные крики.