Перекрестки Любви

      ГЕРМАН.       Писк смарта выдернул меня из удивительнейшего сна, в котором я стою на самом краю смотровой площадки белоснежной горы, и удивительный, нежно -сиреневый свет заливал все вокруг меня: горы, разверзшую под ногами пропасть – и чудную зеленую с каким-то удивительным фиолетовым отливом долину… Белые одеяния, небрежно накинутые на мои плечи, трепал шквалистый ветер, и я с упоением вслушивался в резкие, взрыкивающие его порывы…       Сегодня был день, когда я намерен был осуществить свой план. Я готовился к нему давно, и очень надеялся, что этот странный сон был знаком моей удачи.       Уже больше месяца идет наше странное, молчаливое противостояние с Сашей… Он выдерживает свои условия нашего странного соглашения, а я – свои. Это похоже на бой двух бойцов на татами: мы кружим друг напротив друга, выискивая слабые места, и найдя, пытаемся поддеть, если успеваем… Учитывая состояние его здоровья, подобное наше поведение довольно странно, ведь по идее, у него просто не должно хватать сил ни на что… Но у него их хватает на все: и на учебу, и на театр, где идет очередная постановка, и на подъебки в мой адрес. Чудны дела твои, Господи... И это при температуре 39, 4, которая стойко держится все это время, что мне позволено находится рядом – больше месяца. Приближается апрель и мой день рождения, а я все не могу сломать эту стену взаимных условий. Что ж, тут никого, кроме себя, винить не кого: я первый нарушил условия. Ну… ПОЧТИ нарушил, скажем так.       День 14 февраля был суматошным в универе. Суббота, и все словно с ума посходили, занятые то какими посторонними обсуждениями, то сплетнями, то вручениями подарков, валентинок и всей подобной чепухи. Естественно, об учебе речь и не шла, даже преподы были заняты на лекциях чисто своими делами, не обращая внимания на взбудораженных студентов. В театре днем должна была пройти постановка, но Саша там не выступал, а тщетные надежды ярых фанатов, что их кумир появится хоть на мгновение, не оправдались – он не вышел даже вместе с труппой в конце. Я знал, почему, так как методично, словно робот, пытался привести его в чувство в его же гримерке…       Немного подумав, я вызвонил тетю Олю, которая пообещала подогнать машину с водителем, который, по идее, должен был помочь погрузить мне Сашу, если он не придет в себя… Но он очнулся, слабый, но такой спокойный и несгибаемый, как будто не сознание терял, а просто поскользнулся на мокром линолеуме. В универе мне к нему прикасаться не позволялось, поэтому мы вышли в полном молчании, пока народ бесновался, пытаясь выкликать автора на «бис», и благополучно убрались по добру-по здорову. Васнецова не было второй день, я догадывался почему: как выяснилось, я все же не убил его, а только сильно избил… И скандала снова не было. Это было как-то странно… И предсказуемо.       Дома Сашу ждал сюрприз. Его я подготовил заранее, слиняв со второй и третьей пары.       Конечно же, цветы. Бедная бабулька была потрясена, когда я скупил у нее все букетики нежнейших и обалденно пахнувших фиалок. Вместе с корзиной, в которых они были: мне просто не в чем было их нести. Забавно я смотрелся, ничего не скажешь! Зато сейчас я просто наслаждался обалденной картиной Сашиной растерянности…       Обед, точнее ужин, был приготовлен не мной – я бы просто не успел. Здесь постаралась Пат, которая была в шоке от новости, что Саша болеет, и потому превзошла все, что ранее до этого делала.       Ну, а на десерт… Если честно, этот «десерт» готовился не для этого вечера. Я должен был «вручить» этот подарок в день, когда я бы познакомил своего любимого с родителями. Но вышло то, что вышло. Как это водится в жизни. И потому у меня сейчас просто дико дрожали руки от волнения. Я боялся, что не понравится… Я боялся, что он все не так поймет… Я ПРОСТО боялся. И очень надеялся, что преодолеть мой страх поможет вино. Классное, кстати. Тетя Оля, зная Сашины вкусы, сунула бутылку великолепного белого вина. Ну, и я пристроюсь. Мне много и не надо. Крестная вообще-то была против этого застолья, считая, что Саше необходим врач немедленно. Но я СЛИШКОМ хорошо его знал: если насесть сразу и резко – он станет в позу, и будет все делать назло. А в его лечении я все же надеялся и на его сотрудничество. Потому мы договорились с крестной, что Саша придет в клинику в воскресенье, на утро после Дня влюбленных. С этим согласился и он. Слава Богу.       Для волнения была и еще одна причина: он мог просто выставить меня за дверь. А почему нет? Вполне объяснимо, я ведь не его возлюбленный. Я ему даже не друг – с друзьями сделки не заключают. Я вообще никто. Хотя, нет. Я тот, из-за кого он…болеет. Выговорить слово «умирает» я бы не смог даже под дулом пистолета…       Так что вот так!       Цветы, накрытый стол, свечи, которые я с кажущимся спокойствием зажег сразу, как понял, что меня не будут вышвыривать за дверь. Теперь бокал вина в его руку. И проследить, чтобы съел хоть что-то… Мы наслаждались великолепными блюдами в полной тишине… Точнее, наслаждался Саша – мне в горло ничего не лезло. Но хоть он ел, а то, судя по его виду, он потерял за последний месяц не меньше 10 килограмм…Учитывая, что он никогда не был упитанным, зрелище начинало пугать.       Я дождался, когда он начал есть спокойней, и перешел к «десерту».       Когда в музыкальной школе мне пришло время выбирать инструмент, и я выбрал гитару, мама была шокирована: на фортепьяно я играл уже на уровне третьего класса, и выбор был вроде очевиден. Но со мной ничего очевидного никогда не было, я это понял достаточно рано. Да, я играл на фортепьяно. Потому что слушать мою музыку любила мама и тетя Оля, а их я очень любил радовать какими-либо композициями. Но любил я всегда струнные инструменты – они словно что-то напоминали мне... Чего-то касались в моей душе... Чего-то глубоко спрятанного от всего мира…       Эту песню я готовил долго, почти месяц – рекорд для меня: обычно мне хватало пары недель, не больше. Сложность была в том, что петь нужно было на польском. Мне доводилось петь на английском, французском, немецком, латинском, итальянском… Польский – это было что-то совершенно отличное от всего, что мне доводилось проговаривать…Точнее – пропевать.       И вот теперь я все же решил ее исполнить. Грустный романс о сложных отношениях. Почему я выбрал его, когда у нас все было безоблачно? И мне не понятно. Может потому, что в моей душе постоянно жило это странное недоумение и какое-то недоверие тому, что происходит: почему все-таки я? Наше прошлое? Рыцари? Но он и тогда меня любил не ясно за что…Его выбор всегда вроде очевиден – и абсолютно необъясним.       Песня грустная, и такая чувственная...       Небольшое старенькое фортепьяно стояло возле стены, так что я сидел к нему спиной, и не мог видеть реакции, просто пел… Тетя Оля говорила, что мне бы лучше было идти в консерваторию – петь я умел, но мне всегда сцена казалась чем-то несерьезным, нестабильным. Исчезнет голос, чем буду жить? Это был мой вечный контраргумент. Благо, родители меня поддержали, и тетя Оля сдалась. Даже перестала дергать меня, чтобы я спел кому-либо, когда ее иногда навещали «нужные люди», как она их называла.       Стихли последние аккорды, и я боялся повернуться… А сзади было что-то уж слишком тихо. Только взволнованное редкое дыхание…Я все же задел тебя, родной?       АЛЕКС.       ...«Ты потрясающе прекрасен, Неистовый!»       Черные провалы глаз, сочащиеся жаждой, переходящей в ненависть, и ненавистью, переходящей в жажду. Тварь облизывается, словно предвкушая шикарное пиршество, и я, словно наяву чувствую на своих чреслах ее горячий, жадный язык. Я вскрикиваю и сажусь на кровати, подушка и простынь в холодном поту, хоть выкручивай. Матка бозка, за цо ми та кара?..       Которую ночь подряд один и тот же сон - сон, от которого моя душа скручивается узлом, а сердце, кажется, вот-вот остановится.       - Что такое, родной?? Что? – из полумрака утренних сумерек тут же материализуется встревоженное лицо Германа.       - Нет, ничего, - тяжело дыша, хриплю я, меня снова душит этот проклятущий кашель. – Просто сон, извини, иди спать.       Но проще столкнуть с постамента статую свободы, чем отправить спать Германа, когда он видит, что мне плохо. Его рука тут же тянется к моему раскаленному лбу, я не успеваю отшатнуться.       - У тебя жар, родной, давай сделаем укол.       - Иди к черту! До дидька, родзимич! - я в сердцах отталкиваю его руки и практически без сил валюсь на кровать.       Черт, эта борьба ведется между нами практически постоянно - он пытается меня лечить, я брыкаюсь, потому что считаю это бесполезной и глупой тратой времени. Но я ему обещал, и потому, скрепя сердце, я держу свое слово. Вот и сейчас: тихонько бормоча себе под нас ругательства на польском языке, я позволяю ему сделать мне укол. Что ж, я сам позволил ему быть со мной, находиться рядом и даже ночевать со мной в одной комнате, правда, на разных кроватях - после того, что случилось между нами 14го февраля. Ееееееееееее… Воспоминание об этом горячей волной тут же отдаются у меня в крови.       Несмотря на болезнь, на постоянный жар, тошноту и слабость, меня постоянно преследовало сильное сексуальное возбуждение.Все-таки секс, как ни крути, много лет являлся важной составляющей моей жизни. А, когда рядом постоянно торчит молодой смазливый самец, который к тому же является моим любовником, моим возлюбленным, то это вообще напрочь уносит крышу. Конечно, я прекрасно сознавал, что о сексе мне нужно забыть, если я не хочу чувствовать себя виновным в чьей-нибудь сломанной судьбе. Я мог найти себе случайного партнера и рискнуть, воспользовавшись средствами защиты, но… Дело в том, что с тех пор, как мы стали любовниками, мое сексуальное желание странным образом сосредоточилось исключительно на Германе. Другие мужчины меня перестали возбуждать, а секс с Германом для меня исключался в принципе. Я слишком любил его для того, что бы так рисковать. Тем более что я каждую минуту видел ответное сильное желание в глазах моего друга. Пространство между нами буквально начинало искрить, стоило нам взглянуть друг на друга, или приблизиться друг к другу на расстоянии вытянутой руки. Но после того, что мой драгоценный друг устроил на День Влюбленных, я стал осторожен, очень осторожен, и не подпускал его к себе слишком близко.       Я вообще люблю этот праздник 14 февраля. Пока у меня не было возлюбленного, для меня это был просто праздник весны и юности, любви, о которой я мечтал втайне от себя самого. Когда появился Герман, я мечтал отметить этот праздник красиво и с размахом, так, чтобы мы оба надолго бы его запомнили. Теперь я рассчитывал забыть о нем навсегда. Однако у моего возлюбленного было иное мнение по этому поводу.       Когда я вернулся домой после пар и вошел в квартиру, у меня голова закружилась от тонкого, изысканного аромата фиалок, которым, казалось, было пропитано все вокруг. Широко раскрытыми глазами я смотрел на стоящую на столе огромную корзину нежных, нетронутых морозом цветов, на тревожно-счастливо-озабоченное лицо стоящего рядом Германа, и у меня переворачивалось сердце. Холера ясна!.. Цо то зе мня робишь, улюбленый?.. Слезы сами собой покатились из моих глаз.       - Зачем? - хрипло прошептал я, в последнее время у меня сильно болело горло и каждое слово давалось мне с трудом. –       Какого дидька ты это сделал?       И тут же, сам не зная, зачем, растерянно добавил:       - А мне нечего тебе подарить, родной.       По мягким, красиво очерченным губам моего друга пробежала легкая улыбка.       - А мне ничего и не надо, родной. Вот мой подарок.       Он шагнул ко мне, кончиком мизинца снял с моих ресниц слезинку и слизнул ее, так словно это живая вода.       Однако это были еще не все сюрпризы. Главный ждал меня за ужином, который приготовил для меня мой любимый. После бокала шампанского он вдруг подошел к стоящему возле окна старенькому фортепиано, изящно примостился у него и откинул крышку. Я, до этого меланхолично пережевывавший яблоко, замер и с удивлением посмотрел на любимого. Его глаза сияли. Он положил руки на клавиши, и…       Это был романс на польском языке на слова Адама Мицкевича, одна из моих любимых песен. Настолько пронзительный и красивый, что я никогда не мог слушать его равнодушно, а здесь, сейчас… Я до хруста стиснул в руке тонкую ножку хрустального бокала. Голос Германа, глубокий, звучный, бархатистый, звучал так, словно пытался найти дорогу в мою душу, влиться в ритм моего пульса… И ему этого удалось… Бозе всемагаси, каждое слово песни отзывалось в моей крови нежным ароматом фиалок… И слушал и чувствовал, что мое сердце разрывается от нежности.       Прочь с глаз моих - послушаюсь я сразу,       Из сердца прочь – и сердце равнодушно.       Забудь совсем - нет, этому приказу       Не может наша память быть послушна.       Чем дальше тень, она темней и шире       На землю темный очерк свой бросает –       Так образ твой - чем дальше в этом мире,       Тем все печальней память омрачает.       Польские слова, с непривычки слегка исковерканные, но такие родные, теплой волной искристого света струились с губ Германа, серебристыми бабочками кружились надо мной, оседая слезинками на моих ресницах. Родной, солнышко мое золотое, ну зачем, зачем ты выбрал именно эту песню?       Зашелестит в саду сухая груша,       Мигнет во тьме летучая зарница,       Сова простонет, тишину наруша, -       Ты вздрогнешь: это он ко мне стремится!       Все в тот же час, на том же самом месте,       Где мы в одной мечте стремились слиться,-       Везде, всегда с тобой я буду вместе –       Ведь там оставил я души частицу.       …Мой возлюбленный пел, словно перебирая, трогая своими изящными сильными пальцами лишь одному ему видимые струны внутри меня. И я чувствовал, как мое сердце, вырвавшись из моей груди, покорно легло к нему в ладони, словно цветок фиалки - сорванный, увядающий, но все еще живой!.. Согрей меня в своих ладонях, любимый! Подари мне вечную жизнь!       Я смотрю на его губы, на которых вспыхивают и гаснут слова знакомой песни. Эти губы я помню на вкус, вишни, мята и пьяное молодое вино. Я смотрю на руки Германа, на бегающие по клавишам тонкие пальцы. Эти пальцы, изящные и сильные, просто сводят меня с ума!.. Сколько раз, проникнув в меня, они заставляли мое тело дрожать и плавиться от страсти. Ворот его тонкой белой рубашки расстегнут, нежная кожа шеи и ключиц, кажется, создана для поцелуев. Сколько раз мои губы рисовали на ней свои узоры, оставляя свои печати и метки?..       Матка бозка, цо то ты робишь, слонечко мое злоте? Возбуждение, нахлынув внезапно, словно волна, растекается золотым огнем в моих жилах. Мгновение – и я чувствую горячие искры на кончиках своих пальцев, моя кожа вспыхивает так, словно меня окатили кипятком, каждая мышца наливается силой и страстью, а в паху… Господи!..       ГЕРМАН.       Резко скрипнули пружины дивана – и быстрые шаги пронеслись к ванне. Резкий хлопок – и стон… Твою мать! Ему плохо! Я знал, что его часто рвет: эту скупую информацию он выдал мне, цедя слова сквозь зубы и не глядя мне в глаза, вчера, когда я попытался приготовить ему его любимую жареную картошку. Но сегодня все было хоть и вкусным, но, по идее, плохо быть не должно… Вино?... Не долго думаю, я подорвался следом и дернул дверь, хлипкий шпингалет не выдержал моего рывка, и я остолбенело застыл на пороге… чтобы спустя мгновение мои руки, обхватив его со спины, легли на его каменный стояк… Мое сознание выключилось полностью. Да и его тоже, раз он позволил не только мне прикоснуться к себе, но и самому прижаться всем телом – спиной, бедрами – ко мне и жадно, по звериному тереться в дичайшем приступе … нет, не похоти... это было что-то иное. Я чувствовал, потому что САМ это испытывал…Вроде и дикое желание, но желание не натянуть, а… молиться?.. Благодарить Бога не понять за что?.. Хотя почему – не понять? Очень даже понятно: за эту возможность КАСАТЬСЯ... Касаться живого тела... Горячего, но такого ЖИВОГО и желанного…       Одежда мешала, мешала теснота крошечной ванной и дичайшее волнение и желание… Я терся об него с каким-то утробным рычанием и нежно-нежно целовал шейку, которую он мне подставил, откинув свою голову на мое плечо и закрыв глаза... Это было быстро – и долго, страстно – и нежно, сладко – и с невероятно терпким привкусом горечи… Господи, за что нам все это?...       Мы кончили практически одновременно, и на крик ни у меня, ни у него не хватило... нет, не сил … смелости. Судорожные всхлипы и редкие стоны… Еле переносимое удовольствие, на грани потери сознания…       Мы отходили долго. И тот момент, когда он пришел в себя, я ощутил мгновенно – его тело начало просто каменеть в моих руках… И я понял, что надо спасать свою жизнь. Не много – ни мало. Благо, у меня штаны были застегнуты, и я это только сейчас заметил, а у него – нет. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы подхватить ботинки, куртку – и выметнуться из квартиры. Одевался я уже в лифте…       И с тех пор у нас – вооруженный до зубов нейтралитет, по-другому не скажешь. Саша не отказался от нашего соглашения. И на мой растерянный взгляд, которым я его одарил на следующее утро, когда робко стукнув в дверь, все-таки решившись зайти и проводить в клинику, я увидел его на пороге, сказал:       - Еще раз так сделаешь – больше не увидишь никогда…       Твою мать…       АЛЕКС.       Опрокинув стул, я опрометью бросаюсь в ванную. Не хватало еще, чтобы мой друг увидел сейчас мой мощный стояк. Однако я не учел проворности Германа, его постоянного безумного страха за меня и слабых шпингалетов на дверях. Только я успел расстегнуть брюки и стиснуть в руках свой ноющий член, как дверь в ванную с грохотом распахнулась.       - Саша?? Боже, что случилось? Тебе плохо? - Герман стоял на пороге, глядя на меня встревоженными глазами.       - Нет, твою мать… мне хорошо… даже слишком хорошо, - прорычал я, быстро поворачиваясь к нему спиной.       Однако было уже поздно – все, что нужно было увидеть, мой друг уже увидел.       - Саша, родной, - мгновение и я почувствовал спиной его горячее, подрагивающее от страсти тело.       Его рука рядом с моей рукой крепко сжала мой член, и между ягодиц мне уперся такой же твердый, такой же налившейся желанием ствол, как и у меня. Резкий рывок – и я уже стою лицом к Герману, и наши члены, встретившись, словно две молнии в раскаленных просторах неба, бешено и неистово, роняя смазку, трутся друг о друга. Со стоном, больше похожим на надрывную песню ветра, мой друг впивается губами в мою шею. Его изголодавшиеся, почти болезненные поцелуи вызывают в моем теле новую сладкую волну предоргазменных спазмов. Прижав меня к стене, он молча и жадно ласкает мое тело, его руки похожи на шторм, на смерч, на цунами. Они везде…. Они трогают, сжимают, стискивают, скользят, ласкают…. И я, забыв обо всем на свете, в том числе и о распроклятой осторожности, со стонами раненого зверя извиваюсь в его горячих, так похожих на извержение вулкана, объятиях! И именно в эту минуту я, как никогда, верю в вечную жизнь. Разве я могу умереть, если меня так любят и так желают?..       Оргазм накрывает нас – мощный, словно девятый вал и сокрушительный, словно торнадо. Пошатываясь и цепляясь друг за друга, словно пьяные, мы подпираем стену в ванной. Мои колени подкашиваются, а перед глазами все еще порхают золотые бабочки.       Герман, обхватив руками мою талию, напряженно дышит мне в висок, его тело все еще вибрирует под моими пальцами. Теплый, ласковый, домашний и такой родной, что просто сил нет. Терпкий запах нашего семени густым облаком стоит в воздухе. И тут до меня доходит. Твою ж раствою, ведь мы сейчас сексом занимались! Ах, Герман, садист-романтик, эльф недоделанный, это ты, значит, ТАК держишь свое слово. Словно почувствовав исходящую от меня волну ледяной ярости, мой любовник поднимает голову. Наши взгляды встречаются. О, да, ты все понимаешь, мой коханий! Схватив его за грудки, я всем телом прижимаю его к скользкому голубому кафелю в ванной, но я слишком ослаблен болезнью и внезапным, мягко говоря, незапрограммированным оргазмом, и Герман, проворно вывернувшись у меня из рук, опрометью бросается прочь из ванной.       - А ну стоять! – ору я ему вслед. – Стой, или я тебя…       Я пытаюсь перехватить его у двери, но запутавшись в расстегнутых джинсах, едва не падаю навзничь.       - Стоять, матко курва!       - Брюки застегни, любимый, - доносится из-за дери вполне невинный и спокойный, словно море после шторма голос Германа.       Ах ты ж!.. Я сотрясаю кулаком закрытую дверь и сам морщусь от боли… Ну, попадись ты мне в руки. На следующее утро, когда Герман, как ни в чем не бывало, появился у меня на пороге, я только мрачно на него взглянул и буркнул сквозь зубы:       - Еще раз сделаешь что-то подобное, больше меня не увидишь. Понял?       - Понял, родной, - покладисто кивнул Герман и протянул мне букетик свежих ландышей.       Ну, что с ним делать, скажите на милость?... Убить и самому застрелиться, чтобы не мучиться?.. Однако у Германа по поводу всего этого было совсем другое мнение.       ГЕРМАН.       Клиника – обычная, для «народа», как процедил мой любимый. Хотя мое понятие «для народа» не включало часы работы в воскресенье: у нас, в моем городке, в этот день можно было и умереть на пороге поликлиники, так и не увидев врача – выходной все же…Какое-то затравленное выражение застыло на его лице, но, вздернув подбородок, и процедив: «Мне зрители не нужны!» - он отправился туда сам. А я остался ждать у регистратуры…       Его диагноз подтвердился: он был болен ВИЧ. И, словно по писанному, у него развился туберкулез легких… Анемия лишь ухудшала общее состояние: постоянные кровопотери ослабляли его, а вливаемые литрами антибиотики и другие препараты добивали чудом оставшийся гемоглобин… Кожа просто лопалась там, где пересыхала, а принимать горячие ванны ему было нельзя – замкнутый круг… Солнце, которое вдруг потихоньку начало вползать на небосклон, делало невозможными его прогулки, которые он с необыкновенным упорством все же периодически совершал, выгуливая Бля, так как это ТОЖЕ приносило вред его коже… Я сначала просто приносился после пар в универе, оставаясь до позднего вечера у него: готовил, убирал, нажимал на нужные кнопки на старенькой стиралке и выгуливая Бля. А также изображая веселье, когда приходила молоденькая медсестра, ставившая ему капельницы и уколы – ложится в стационар Саша отказался наотрез. Меня это поначалу взбесило до чертиков. Это был единственный раз, когда я орал на него, не вынеся его тупого, как мне казалось, упрямства… Пока я как-то не увидел, подходя к его дому с пакетом с продуктами, как он отбивается от какого-то мужика, который решил, что лучший способ ухаживания – это нападение. Если честно, я впервые видел настолько хамское и совершенно немотивированное поведение вроде бы нормального с виду человека. И все это под дикий лай Бля, которая наскакивала на мразь, посмевшую обидеть ее любимого хозяина. Пытаясь одновременно заломить руку и облапать попочку моего любимого, эта скотина еще и как-то обосновывала свое поведение, шипя ему в лицо:       - Ну, тебе же это нравится, сучоныш…       Удар в лицо его, кажется, отрезвил, и, резко отступив, мужик врезался в меня. Ошибочно предположив, что я приму ЕГО сторону, он возмущенно мне доложил:       - Дожились! Гомики на улицах к порядочным людям пристают!       Мое спокойствие сейчас упало до той отметки, с которой уже возможно невозможное: разрывание живого человеческого тела голыми руками. Но это мог понять только тот, кто меня хорошо знал, а не этот … тупой, пока еще не разодранный, живой имбецил…       - Конечно, - моим голосом можно было замораживать воду, - потому надо немедленно накинуться на гомика – и изнасиловать его самому…       Мужик поморгал. Видно это помогало ему мыслить, и попятился от нас, переводя взгляд с одного на другого:       - Я... милицию позову…       - Чтобы они помогли? Или участие приняли? Или подержали, чтобы гомик не удрал? – мой голос садился все ниже, доходя до рычания. Если сейчас повернется – я кинусь.       - Не надо, родной, - тихий, простуженный голос Саши словно накрыл теплой, умопомрачительно мягкой волной, и я почувствовал, что все же дам мужику уйти, - он получил свое…       И мужик спешно ретировался, нервно оглядываясь, и почему-то одергивая сзади куртку… Не волнуйся, моя радость, я не вставлю тебе, даже если ты останешься последней дыркой на Земле.       Саша же спокойно смотрел куда-то в сторону все еще беспокойной Бля:       - Понимаешь теперь, почему я не люблю больницы?...       Да куда уж не понять – весьма наглядно. Но я все же захотел узнать, что же там происходит в этой поликлинике, куда он ходил каждую неделю, как в застенок.       Я сходил. И моя жизнь переменилась в одночасье. Я словно прошел свой Рубикон, и возвращаться не желал, что бы ни случилось. Именно после этого похода, а также всего того, что случилось в тот день, и возник мой план, который я сегодня хотел осуществить во что бы то ни стало.       Сам поход с Сашей я хотел забыть, как страшный сон. Поликлиника была после капремонта, веселенькая, как клоун на похоронах. Равнодушные лица врачих, которые изрекали тягуче и брезгливо при виде моего любимого:       - Ты еще живой?...Ну ладно…       Их взгляды, которые ханжи приберегали только для особо падших проституток, которые прошли уже эти кабинеты не по одному кругу и не за один год…Раздевающие взгляды и похоть.. Господи, а я думал, Содом и Гоморра сгорели...Видно это будущее, а не прошлое.       Одна из врачих правда оживилась по-другому, увидев меня:       - Это твой постоянный партнер?       - Да!       - Нет!       Мы ответили одновременно.       - Так да или нет? – негодование «миссис Бюст – задави всех» просто зашкаливало, и она буровила меня взглядом с интенсивностью отбойного молотка, - Вы думаете это смешно? Ты ведь тоже заражен!       Спасибо, в коридоре никого не было – она не особо соблюдала клятву Гиппократа и тайну пациента.       - Нет, - взгляд Саши просто прожигал, - Он – моя сиделка.       Челюсть «миссис Бюст» грохнулась об пол…       А мне хотелось взвыть – и треснуть кулаком в стену, но формально он был прав. Ответив ему не менее жгучим взглядом, я и подумал впервые о своем плане... Сиделка.. Ну-ну… Мы стояли друг против друга, как два бойца, врачиха только беспомощно моргала и ловила ртом воздух, как выброшенная на берег рыба… Жирная такая рыба. А я впервые почувствовал, что воздух вокруг нас может превращаться в густую, искрящуюся субстанцию…       …Выйдя из поликлиники, мы пошли к его дому, но уже у самого дома я вдруг понял, где я хочу очутиться больше всего на свете.       - Саша, - я робко тронул его за рукав, - я скоро буду…Я здесь, не далеко…       Он резко повернулся: губы дрогнули, глаза словно льдом покрылись…       - Да, конечно, иди…Куда там ты хочешь. Я твои вещи соберу.       Вещи соберет? Какие? ЗАЧЕМ? Чувствуя, что меня как-то не так поняли, я уже более уверенно уточнил:       - Тут рядом храм. Тебе ничего не надо оттуда?       А он хоть крещеный?       - Кстати, а ты крещенный?       Ох, ну и взгляд! Я же не сказал, что попа приведу венчаться! Или отпевать… Можно и не так потрясенно. Кажется, я говорил, что у меня ОСОБОЕ отношение к Богу и все, что с Ним связано. Так с чего??       - А…, - он так растерян, - тогда я узнаю… У мамы.       Теперь МОЯ очередь растерянно моргать: он впервые на моей памяти говорит о своей маме… Если честно, я старался обходить эту тему, так как однажды он очень демонстративно обошел мой вопрос о его родителях. Захочет – расскажет сам. Это же наш принцип? Ну, вот он и соблюдался… А тут – НА тебе! И я впервые вижу человека, который даже и не знает, крещенный он или нет. И встречаю почти прежний ироничный и веселый взгляд:       - А ты думал, меня в капусте нашли?       Господи, все-таки он – счастье!...Иначе почему же мне с ним так хорошо? И мы смеемся почти так же легко как и раньше… Любимый мой!...       АЛЕКС.       Странно, я никогда не подозревал его в легкомыслии, а тем более в слабоумии, но ведь только легкомысленный придурок мог на полном серьезе верить в то, что меня можно вылечить... А он, как не странно, в это верил! Он упорно таскался за мной по больницам и врачам, с кем-то консультировался, что-то упорно разыскивал в интернете и заказал кучу научной и абсолютно ненаучной литературы по этой теме. Я только плечам пожимал, глядя с каким дотошным упорством он пытается научиться у молоденькой медсестрички Кати технике внутривенных инъекций. Катя приходила ко мне ежедневно по два раза, поскольку от госпитализации я наотрез отказался. Герман пытался настаивать, но я послал его решительно и надолго.       Не смотря на быстро развивающуюся болезнь, постоянную слабость и жар, моя внешность мало изменилась. Я по-прежнему был красив и просто до неприличия сексуален. На меня обращали внимание везде, где бы я не появился, причем и мужчины, и женщины. Но, если многие дамы тут же начинали чувствовать во мне возможного соперника и конкурента своим чарам, то мужчины сразу же вставали в стойку. Видимо, все-таки что-то не то было с моей внешностью, потому что, даже оказавшись в обществе матерого гетеросексуала или воинствующего гомофоба, я уже через каких-то 15-ть минут ощущал резкую смену их взглядов на собственной заднице. Почему так происходило? Ума не приложу. Все мои партнеры, как один, твердили, что я фантастически красив. Говорил мне это и Герман. Но дело здесь было не только в красоте.       - У тебя потрясающая энергетика, - сказал мне как-то мой друг. - Ты похож на маяк, на свет которого слетается и сползается все живое. В твоих лучах хочется погреться. Впитать твой свет, сделать его своим. Тебя хочется пить, словно живую воду, родной!..       Ко мне постоянно приставали на улице и в метро, об универе и клубах я вообще молчу, это отдельная песня. Германа это поначалу невероятно бесило, и он все время повторял, что люди скоты, но потом привык, и только чутко следил, чтобы обожание моих поклонников не перешло допустимые границы.       - Мня не потребен рыцарзь, мой коханий, - сказал я ему как-то с горькой иронией глядя, как мой друг, стиснув кулаки, косит злыми глазами на парней в метро, которые буквально пожирали меня глазами. - Уж что-что, а постоять за свою честь, - это слово я произнес, растягивая звуки, нарочито глумливо, - я всегда сумею.       И я не преувеличивал – драться я любил с детства, и очень неплохо умел это делать. Нет, я не отличался особой силой, но врожденная ловкость плюс приобретенная маневренность и гибкость фехтовальщика помогали мне справляться с любым противником или противниками, если их, конечно, было не больше трех. Но сейчас была совсем другая песня - болезнь ослабила меня, постоянные боли в мышцах, изматывающий кашель и все более усиливающаяся анемия, сопровождающаяся тошнотой и головокружением, сделали меня слабым, словно котенок. И когда меня в очередной раз, когда я вечером гулял с Бля, зажал во дворе мужик на вид совершенный натурал, я вдруг в какую-то минуту с горечью и болью почувствовал, что тело меня предает. Я смотрел в его налившиеся звериной похотью, почти сумасшедшие глаза, неловко барахтался в его руках, пытаясь увернуться от тыкающегося мне в живот внушительного стояка, и с отчаянием думал: «Да, Зорин, кажется, на этот раз ты влип. И сейчас вот этот мудак засадит тебе по самое не балуйся!» Я не знаю, чем бы все закончилось, если бы не внезапное появление Германа.       Он налетел, словно вихрь, прекрасный ледяной вихрь со стальными крыльями. Я и опомниться не успел, как стискивающие мою задницу горячие потные руки вдруг разжались, а сам их обладатель, взвыв от негодования, со всего маху влип мордой в стену.       Бля, исходя сумасшедшим лаем, вертелась у нас под ногами и норовила ухватить за штанину моего незадачливого поклонника.       - Гомики гребанные, - заскулил тот, с ненавистью глядя то на меня, то на Германа, - развелось вас, плюнуть скоро некуда будет.       - На свой хуй плюй, когда тебе приспичит его в гомика всунуть, может полегчает, - сквозь зубы едко бросил мой друг.       Больше он меня на улицу одного не отпускал и вопрос о том, чтобы лечь в больницу, отпал сам собой. Уколы и капельницы мне приходила делать Катюша, и в конце каждой недели я ходил отмечаться к участковому терапевту о состоянии моего здоровья. Дебелая рыжая баба в летах смотрела на меня исключительно, как на шлюху - мой диагноз в купе с моей внешностью не оставлял у нее никаких в этом сомнений. Но мне было наплевать на ее отношение ко мне, мне вообще было наплевать на все и на всех, кроме Германа. А Герману было не наплевать на мое здоровье, и потому я лечился. Моя болезнь не давала мне больше возможности участвовать в показах мод, и потому денег у меня оставалось в обрез. На робкое предложение моего друга попросить деньги взаймы у его родителей или тети, я откровенно на него вызверился.       - Глава ни есть в порядке, слодкий? – шипя от ярости, я бросил на него вполне выразительный взгляд. – Ты меня что, за содержанку принимаешь? Ни у кого я никогда не брал денег и брать не буду.       - Даже от меня? – нахмурился Герман. Я на мгновение задумался.       - У тебя бы взял. Но не у твоих родителей.       К счастью, Герман все понял, и о деньгах больше не заикался. Хотя деньги, конечно, были нужны, ох, как нужны. Я решил эту проблему кардинально. Не сказав ни слова моему другу, я отыскал в интернете гейский сайт, который занимался изготовлением эротических фото: красивые парни в той или иной степени обнаженности и откровенности поз всегда шли нарасхват. Пока Герман был на парах, я съездил в это агентство и сделал несколько снимков топлесс. Мне предложили совершенно нереальную сумму за полную обнаженку и уж совсем нереальную за мою дрочку перед камерой, но я наотрез отказался. Нет, я не был настолько щепетилен и вполне мог бы на это пойти – но раньше, до моего знакомства с Германом. Я просто на мгновение представил лицо моего друга, если он когда-нибудь, чем черт не шутит, увидит эти фото и решительно сказал нет.       ГЕРМАН.       … В храме холодно, стыло. Горят свечи, хотя света и так достаточно – он словно пронизан солнечными лучами, льющимися из стрельчатых окон.       Купив у маленькой старушки в церковной лавочке пару свечек, я подошел к стойке со свечами, что стоит под самым куполом. Я люблю это место в храме. Словно самое средоточие всего светлого, что есть здесь. И словно ухожу в себя. Бог – в моей душе, и мне не нужно обычно посещать храм, чтобы почувствовать Его. Но бывают моменты, когда мне хочется словно прийти к Нему непосредственно. Словно я – путник, заплутавший в ночи, смиренно стучусь в двери Его дома... Услышь меня, Отче… Я хочу разделить судьбу своего любимого. Мне не представить мир без него, прости меня. Мне не увидеть себя в ином месте, кроме того места, что рядом с ним, прости меня. Мне не пойти по другой дороге, куда бы она не вела, кроме той, по которой идет он, не отворачивайся от меня, Отче. Я ведь всегда следовал воле Твоей… Не отказывался от того, что Ты мне ниспосылал… Ни от людей, ни от чувств, ни от испытаний…       Я настолько глубоко погрузился в себя, что не заметил, что в храме стало как-то тесно от людей. Откуда столько? Группа мужчин в на удивление похожей одежде. Все, как один, в черных костюмах и полупальто, под которыми стопудово «спрятано» оружие… Охрана какого-то толстолобика? Я не успел разглядеть все толком – какой-то парень примерно моего роста, но поплотней, с виду немного старше меня, в неприлично дорогом прикиде, подошел к стойке для свечей рядом со мной, небрежно махнул рукой, типа перекрестился, и ткнул в стойку незажженную свечу.       - Ее зажечь надо, - тихо заметил я.       Тот зыркнул на меня исподлобья, выдернул ее и начал неуклюже поджигать от другой свечи. О, Боже, у него руки не оттуда растут, что ли?? Почему-то он дико раздражал…Чем – я понять не мог. Может тем, что в храм он вошел не затем, чтобы молиться, а словно выполнял школьное задание: а теперь решим ЭТУ задачку и приступим к примерам?…       Свеча не зажигалась, плевалась и шипела. И я не выдержал:       - Давайте я, а то Вы тут до вечера стоять будете, - и потянулся к его свече…       Наши руки на короткий миг сталкиваются, и я так и не понял, что это было: неожиданно потемнело, резкий порыв ветра разом погасил все свечи, а радостный и светлый доселе храм словно погрузился в темноту…Напротив меня стоит…нет, не парень в пальто от кутюр… мужчина в длинном темном одеянии, подпоясанный каким-то немыслимым поясом, с вкраплении драгоценных камней, и исподлобья смотрит на меня. На его груди расположилась золотая, тяжелая цепь, на которой висит странный знак… Что это? Солнце? Нет.. Солнце, когда его накрывает луна... Затмение…       - Надо же… Я и не подумал бы, что встречу тебя здесь… и ТАКОГО…       Он шепчет эти слова, и его голос словно бьет меня в самое сердце… ГДЕ Я ЕГО СЛЫШАЛ???       Я рассматриваю его, пытаясь вспомнить, ГДЕ я мог видеть этого человека, слышать его голос?… Мысли, словно птицы, бьются в моей голове, но я не могу поймать ни одну… Уже само это резкое изменение его внешности… Боже, ГДЕ Я??…Что ОН такое?? Жадно вбираю в себя его облик: не вспомню сейчас – вспомню потом. Мы примерно одного роста и смотрим друг другу в глаза, и я чувствую, как его аура… воля... СИЛА начинают вторгаться в мое сознание, сминая его, как бумажный лист….       НЕТ!!! Что-то необъяснимое глубоко во мне, словно сверхновая вспыхивает, вытесняя эту вязкую, мерзкую субстанцию, выкидывая из моего сознания и выжигая ее в свою очередь… И я вспоминаю свои детские сны, где я мог совершенно ВСЕ... Где я был подобен Богу, и моя сила наполняла сам эфир вокруг меня… НЕТ! Ты не подомнешь меня! НИКОГДА, жрец… Я не принадлежу тебе…       …Резко светлеет. Перед моим лицом искаженное болью лицо парня в крутых шмотках… Он держится за виски и с ненавистью и каким-то страхом смотрит на меня. Мне тоже слегка не по себе, словно я надышался кислорода: голова слегка кружилась, а сердце просто выпрыгивало из груди. Вокруг нас материализуется, как я понимаю, его охрана. И расталкивая быков, к нам подходит мужчина в строгом стильном пальто. Что-то в чертах лица говорит о том, что они родственники, хотя… на мой скромнейший взгляд, для отца и сына у них маловато разницы в возрасте…       - Иван? Тебе плохо? – он как-то осторожно касается края рукава парня, и тот брезгливо отдергивает руку. Мужчина осторожно отступает и... мне кажется или нет?...вытирает руку о свое пальто, словно коснулся чего-то грязного и неприятного для него.       - Со мной все в порядке, - цедит этот Иван, и резко разворачивается к выходу, старательно пряча взгляд. Охранники прямо-таки отпрыгивают с его дороги. Да что же это за человек такой???       Мужчина несколько долгих мгновений молча рассматривает меня. А я рассматриваю его. Ну, просто цирк, твою дивизию… И, подав знак охране, молча удаляется из храма. Миг – и я стою один в огромном теперь уже снова светлом зале. На место непонятной силе приходит опустошенность и усталость. Такая, что пальцы дрожат. Ловлю себя на мысли, что данную ситуацию я просто отодвигаю на задний план. Что там я решил перед тем, как увидел ЭТО?? Я решил, что разделю жизнь и судьбу своего любимого. Вот этим и займусь!       …До дома крестной я добрался неожиданно быстро. Никаких задержек с прибытием электричек метро, никаких простоев возле автоматов. Чудеса!       Странно, но крестная была дома. И это в будний день! Она нервно мяла пальцы, как-то напряженно разглядывая меня. Мне аж не по себе стало: что-то случилось? Мы смотрели друг другу в глаза какое-то время, но потом она словно... переключилась – БАЦ! И я снова вижу спокойные голубые глаза своей крестной... Ну.. И что ЭТО было?? Что за день такой??       Выслушав мои сбивчивые объяснения, сведенные к тому, что Саше стало хуже, и мне надо быть с ним постоянно, тетя Оля вдруг как-то неожиданно согласилась со мной… Я с немалым удивлением наблюдал, как они вдвоем с Пат довольно споро и слажено набивали мне сумки одеждой и другими необходимыми мелочами, при этом успевая мимоходом давать мне советы по совместному проживанию двух «неприспособленных к жизни» парней… Насчет денег вопрос решился сразу же: она ткнула мне в руки кредитку и сказала:       - Это не тебе. Саше. Выздоровеет – вернет. У меня шикарный показ будет летом…       И, подозрительно глянув на меня, добавила:       - Будешь плохо ухаживать – уволю, - и подмигнула!       Ну, просто отпад!! Я почувствовал, что борюсь с практически непреодолимым желание то ли расплакаться, то ли рассмеяться…       Высадив меня перед домом Саши со всеми моими сумарями и пакетами, крестная, мило улыбаясь, добавила:       - Смотри, не пустит – домой пойдешь пешком!       И слиняла!...       И тут я все же не выдержал… Господи! Я слушал свой немного взвинченный и истеричный хохот, и ушам не верил – я смеялся! Я уже и забыл, как это – просто поржать над смешной ситуацией.       - Парень, тебе с сумками помочь? – ко мне подошел мужик с кавказцем: собака недоверчиво обнюхала мои сумари и фыркнула. Тоже насмешливо. Это вызвало новый приступ хохота.       - Извините!... – я все же решил принять помощь, - Если только до лифта – я буду Вам очень признателен…       В лифте мужик, как-то смущенно косясь на меня, спросил:       - Это ты к тому красавчику на 17-м, да? Обалденный парень…       Тело напряглось непроизвольно. Кавказец сначала зарычал, а потом вдруг заскулил – и прижался к ноге своего хозяина. Прикольное зрелище!...А мужик попятился к вовремя распахнувшимся створкам лифта:       - Тише, тише… Я ничего…. Просто спросил…       Дверь Саша не открывал достаточно долго, несмотря на настойчивый лай Бля, так что, в конце концов, я перепугался насмерть и принялся шарить по карманам в поисках ключа. С этим ключом была своя история, в результате которой я все же получил доступ в квартиру, так как постоянные и совершенно неожиданные обмороки моего любимого, в результате которых он просто не мог порой открыть дверь привели к тому, что я ее все же раз выбил, после чего, матерясь по-польски как сапожник, он разрешил мне приходить когда мне вздумается. Тем более, что я сменил замок, а соответственно и ключи, а значит мог приходит и БЕЗ приглашения. Я не успел открыть дверь – она распахнулась у меня перед носом, и образ пыхатого пана предстал у меня перед глазами во всей своей красе: у него снова была температура, и от этого он казался еще более нереальным в свете еле дышащей подъездной лампочки.       Не дав ему начать бесполезную разборку на радость всем желающим, я принялся деловито и очень быстро запихивать свои пожитки в небольшой коридорчик, тесня его вглубь квартиры.       - И что это ты делаешь? - наконец выдавил он, приложив ладонь к собственному лбу.       Ну, да. Видно решил, что у него глюки на почве болезни. Бывает. В другой руке у него был пакет. Вероятно, с моими тапочками – единственная МОЯ вещь в этой квартире. Ага, значит все же «собрал» мои вещи. Ню-ню.       Захлопнув входную дверь, я прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди – я не собирался сдаваться.       - Жить к тебе перебираюсь. А что, ты против?       Лучшая защита – это нападение. Умолять я не собирался. И скандала не хотел. Но если все же он напросится… Хотя, это гадко так вести себя с нездоровым человеком. Но если этот человек – мой любимый, то можно. Абсурдно, но что поделаешь?       - Против, - поджал губы «пан».       - А я и Бля – нет, - выдал я, - спасибо за тапочки. Очень мило, что принес.       - Вообще-то выставить тебя хотел, - он, наконец, поднял на меня глаза, и я понял, что в таком тоне разговора не выдержу – столько облегчения и тщательно задавливаемой радости было в его взгляде. Он, наверное, и не осознавал этого...       - Выгонишь – я буду жить в подъезде у тебя под дверью, - я улыбнулся ему, глядя в эти невероятные глаза. Господи, какой же ты красивый и любимый, маленький мой…       - Еще чего, - буркнул он хрипло – и отвернулся, - будешь еще меня позорить…Но спим раздельно, - словно спохватился.       - Как скажешь, родной, - нет, сегодня воистину счастливый и странный день.       … С тех пор мы вместе.       АЛЕКС.       Между тем моя болезнь, не смотря на потраченные деньги и усилия Германа, все прогрессировала. Вдобавок к кашлю, артриту, воспалению слизистых и температуре добавились ежедневные кровотечения, иногда довольно сильные. Причем лило, грубо говоря, из всех дырок - из носа, из горла, и даже из ануса, хотя сексом я не занимался бог знает уже сколько времени. Это было ужасно – я практически не выходил из дому, и по несколько раз на день бегал в ванную.       Герман аж лицом почернел и осунулся, переживая за меня. Он вообще очень сильно изменился в последнее время. Иногда я смотрел на него и не узнавал в этом суровом интеллигентном молодом мужчине того смешливого языкатого юнца, которым он был еще три месяца назад. Но мой друг не только и не просто возмужал - в нем появилось еще что-то. Иногда я видел его словно сквозь дымку золотистого тумана, сквозь который проступали черты человека, которого я как будто бы знал бесчисленное множество лет назад… Или скорее – бесчисленное множество столетий назад. Знал и любил. И это не относилось к времени рыцарей, о котором мы как-то сразу перестали говорить, сосредоточившись на насущных проблемах. Я понимал, что это бред, что, скорее всего, это одно из проявлений моей болезни, но я ничего не мог с этим поделать.       Мой друг торчал у меня целыми днями, иногда я позволял ему оставаться на ночь, однако, я чувствовал, что он хочет большего. Хуже всего было то, что «большего» желал и я сам. После того инцидента в ванной, мое бедное тело как будто бы взбесилось. Эротические сны стали моим постоянным наваждением – каждое утро я просыпался с гудящим стояком и злой, как черт, полз в ванную. Герман усиленно делал вид, что спит, хотя великолепно все видел и понимал, что со мной происходит. Но он чувствовал, что я на грани и ко мне лучше не лезть, иначе я сдержу свое обещание и порву с ним всякие отношения, пусть даже этот день и будет последним днем в моей бестолковой и никчемной жизни. Теперь я четко знал, что мой друг - единственное, что привязывает меня к этой жизни. Без него у меня не было ничего, и самой жизни тоже не было.       Я каждую минуту ждал от него чего-то… Я и сам точно не знал чего, и это ожидание меня пугало – я очень боялся, что мой отчаянный и нежный друг сделает нечто ужасное, недопустимое, что раз и навсегда перевернет нашу жизнь. В тот вечер, когда я уже совсем было решился объявить ему, чтобы он не приходил ко мне больше, он вдруг заявился на пороге моей квартиры с двумя сумками, набитыми под завязку.       - Что это? – кивнул я на его баулы, хотя хорошо знал ответ на свой вопрос.       - Мои вещи, - невинно пожал плечами тот. – Я теперь буду у тебя жить. – Хочешь сказать, что ты против?... Что ж, тогда я буду жить у тебе под дверью на коврике, и твои соседи каждую минуту будут об меня спотыкаться. Ты настолько ненавидишь своих соседей??       - Черт с тобой, живи! - махнул я рукой; странно, но этот его поступок я почему-то воспринял, как само собой разумеющееся - мой друг просто не мог сделать иначе. Я вдруг почувствовал безумное облегчение, словно с плеч моих только что рухнул московский Кремль.       – Только спать мы будем отдельно! – тут же спохватился я.       - Конечно! - с энтузиазмом кивнул мой друг и к восторгу вертящейся у него под ногами Бля потащил свои вещи в комнату.       С того дня Герман намертво осел в моей квартире, выходя только на лекции в универ, да в супермаркет за продуктами. Но еще в больницу со мной и на прогулки. Гулять мы с ним оба любили - особенно ранним утром и в сумерках. Оказалось, что мы оба до странности отрицательно переносим прямые солнечные лучи и предпочитаем либо золотистое сияние заката, либо сиреневое волшебство сумерек.       ГЕРМАН.       Если бы можно было и универ послать куда подальше – я бы послал. Но, к сожалению, это было одним из условий крестной: универ я не должен пропускать ни в коем разе. Только по ОЧЕНЬ уважительной причине. Например – я умер. А вот Саша, наконец, прекратил посещать занятия, сведя все свои походы в вылазки в больницу, магазин и прогулки с Бля. Когда более–менее нормально себя чувствовал. Его состояние было стабильно тяжелым, то ухудшаясь до того, что он не мог поднять головы от подушки, тяжело с жуткими хрипами втягивая в себя воздух, то улучшаясь. Когда он мог подниматься и даже куда-то выходить…       Так же менялось и мое внутреннее состояние: то взлетая выше облаков, когда я просто парил над землей, то падая в пучину жуткого отчаяния, когда я не мог даже вдохнуть достаточно нормально…       В больнице даже равнодушные врачихи были потрясены Сашиной живучестью: с такими снимками, как у него, он давно должен был кашлять кровью, но крови не было. С таким гемоглобином, как у него, он не должен был вообще иметь сил отрываться от постели, но он стабильно, каждую неделю, приходил на прием. Хотя каждый приход был мучением: ноги страшно отекли и каждый шаг был болью. Одной лишь болью…       И я научился чувствовать его… Дышать им. Ночью я иногда просыпался от удушья – не мог вдохнуть. Это было сигналом – это ОН не мог вдохнуть, и я подрывался, приподнимая, и укладывая поудобней, принося воды, чая, отвара исладского мха, которым меня стабильно снабжали родственники. У меня теперь кухня была похожа на какую-то пещеру средневековой ведьмы: травы, снадобья, скляночки: то с рыбьим жиром, то с медвежьим, то отвары, то настои…       Катя, девочка-медсесричка, учила меня делать уколы. Это потребовало от меня изрядной доли мужества: я с детства просто ПАНИЧЕСКИ боялся уколов. Почему – и сказать не могу, я не помнил такого уж засилия уколов. Говорят, я тяжело болел, но я не помнил, уж очень маленьким был. И не только внутримышечные, но и внутривенные. Которых я не просто боялся... Это был мой кошмар. Но мне были НЕОБХОДИМЫ эти знания... Для моего плана, который, наконец, полностью сформировался в моей голове.       Та моя встреча со странным парнем в церкви, возможно, была бы забыта, но, видно не судьба. На мой личный ящик, который я по глупости указал в анкете при поступлении в универ, стали приходить странные письма от непонятного типа, который в красках расписывал похождения моего любимого до нашей встречи. Даже фото скинул…Где он страстно отдавался какому-то парню, сидя у него на коленях.. И где этот же парень не менее страстно отдавался ему…Я методично все удалял, уже не вдаваясь во всю эту порнографию, но характер писем стал меняться. Пошли откровенные угрозы. Эта мразь тупо предлагала…ОТДАТЬ ему моего любимого… Ни много – ни мало… Как пакет чипсов!.. Полный абзац!... А еще этот тип ЗНАЛ, чем болен маленький…И это просто сводило с ума.       Постоянное нервное напряжение делало эти письма прямо–таки адскими посланиями, хотя в другое время я бы просто сменил ящик и послал бы этого козла куда подальше. Но что-то, какое-то внутреннее чувство УЗНАВАНИЯ не позволяло мне этого сделать. Очень даже определенное узнавание... ЖРЕЦ... Так я его назвал тогда.       Этот парень… Но какое он отношение имеет ко мне? И почему пишет сейчас? Что значит – отдать Сашу? Они знакомы? Все эти вопросы крутились в моем сознании, таком еще детском по большому счету, и счастливом, живущим вчерашним днем, и верящим во все то, что видели глаза. А вот подсознание, гораздо более объемное и...могущественное, подсказывало мне, кто был тот парень в церкви, кто этот жрец, кто тот, кто слал мне эти послания… И кем был тот, кто сделал все это с Сашей, поставив его за грань жизни. Это был один человек. Мой враг. Мой личный и очень древний враг.       Вот ЭТИ мысли приходили ко мне, когда я либо погружался в сон, либо всплывал из него. На грани, когда сознание еще не вступило в свои права, а подсознание еще не уснуло…       Потому мой ящик продолжал жить, а послания – стабильно приходить.       Мог ли я сказать про него Саше? Я не знал. Но я каждый день ждал, что он задаст вопрос про Свет Зари, а жрец был явно из ТОГО времени. По крайней мере, я ОЧЕНЬ на это надеялся… Но вопроса он пока не задавал, а я тихонечко молился, чтобы этот день наступил как можно позже. В любом случае, не вот сейчас. А потом. Когда-нибудь.       В один из моих редких визитов к крестной, я сам не знаю почему, вдруг рассказал ей об этом. О ящике, об угрозах, о моих подозрениях… И о странной встречи в храме. Я думал, тетя Оля посмеется, но она не смеялась. Она вдруг стала крайне серьезной, что я замечал за ней не часто, и принялась дотошно выспрашивать меня обо всем. Я и сам не понял, как рассказал ей все. Даже о видениях, где фигурировал жрец. И был потрясен ее угрюмым и сосредоточенным выражением холеного лица.       - Герман, ты Саше рассказывал об этом?       - Нет, - я был растерян и встревожен, мне все это изрядно не нравилось, - а я должен был?       - Нет, ты все правильно сделал – ему нельзя волноваться. Но ты убежден, что этот… маньяк не знает, где вы живете?       Она буквально буровила меня взглядом. Я невольно поежился.       - Нет, он не знает…       Я действительно был убежден, что он не знает. Откуда? А фиг его знает.       - Пообещай мне, милый, - она уже не смотрела на меня, а что-то активно искала в своей записной книжке, - если у тебя возникнет хотя бы ТЕНЬ подозрения, что он знает о месте вашего проживания, ты мне об этом немедленно скажешь… Обещаешь? – взгляд в упор.       - Да, конечно…       Я был настолько растерян и измотан, что даже не спросил, ЧТО ее так взволновало. И зря.       АЛЕКС.       Однажды вечером, когда Герман пошел в аптеку за лекарствами, я спустился вниз в наш маленький дворик подышать свежим воздухом. Я сидел на лавочке, прикрыв глаза, и наслаждался носящимися в воздухе первыми ароматами весны, когда рядом со мной вдруг притормозил автомобиль и знакомый низкий баритон с нотками безжалостной иронии негромко поинтересовался:       - Как поживает мой прекрасный пОляк? Судя по тому, что говорят доктора, жить тебе осталось не более полугода. Что ты об этом думаешь?       - Я? Я думаю, что на свете нет большего мудака, чем ты, мой злотый, - «ласково» усмехнулся я, с вызовом глядя ему в глаза.       Он, не торопясь, вышел из авто и сел рядом на скамейку. Я невольно напрягся и подобрался. От него пахло дорогими сигаретами и опасностью. И еще чем-то - тяжелым, словно спертый воздух древних гробниц. Мне вдруг резко сделалось дурно – я почувствовал тошноту, приливающий к щекам жар и внезапное удушье. Схватившись руками за грудь, я согнулся пополам и зашелся истошным, надсадным, хлюпающим кашлем.       Будьзь ты позаклятый, курво! В глазах у меня потемнело, и лоб покрылся холодным потом.       «Матка бозка. Только бы не свалиться вот здесь сейчас в обморок!» - с ужасом думал я, пытаясь удержаться на плаву на черном прибое невидимых, но свирепых волн.       А он, мой оживший кошмар, выползшее из древнего склепа безжалостное чудовище, тем временем не сводил с меня глаз. Он смотрел на меня с любопытством и жадностью, как на ценную, редкую и красивую вещь. Без сомнения, очень дорогую вещь, но от этого мне сделалось еще гаже. Кашель перешел в рвотные спазмы, и как это часто случалось в последнее время, меня вывернуло: вырвало прямо на скамейку. Блиннннннннннн…. В первые несколько секунд я чувствовал дикое смущение, такое, что готов был провалиться сквозь землю от стыда, но потом даже обрадовался: что ж, пусть видит этот мудила мою неземную заблеванную красоту…       Однако, когда я, вытерев губы рукавом куртки поднял торжествующие глаза на наглого драпника, в глазах у того не было ни малейшего намека на отвращения, лишь все тот же интерес и практически не скрываемое желание.       - Удивительное ты создание, Зорин, - стиснув перед собой в замок руки, медленное процедил он. – Ты ведь умираешь… И все равно безумно красив… Так красив, что… Это просто фантастика. Знаешь, что я хочу тебе предложить?.. Я через пару недель уезжаю в Швейцарию на лечение, и я бы очень хотел, чтобы ты поехал туда вместе со мной. Тамошние доктора нечета здешним, и если они уже столько времени ухитряются помогать мне, то, без сомнения, помогут и тебе тоже.       - Зачем тебе это? – сузив глаза, хрипло выдавил я из себя, чувствуя, как в груди у меня наливается льдом комок холодной неконтролируемой ярости. – Насколько я понял, ты не из тех, кто будет играть в благотворительность.       По четко очерченным губам мужчины пробежала откровенно циничная ухмылка.       - Разумеется, нет, прекрасный пОляк. Я хочу, что бы ты стал моим. Моим мужчиной, моим официальным любовником, а потом и мужем. Уж кого-кого, а своего мужчину я смогу поставить на ноги.       Опешив, буквально онемев от такой наглости, я только во все глаза смотрел на него. Однако он, расценив мой взгляд, как вопрос, тут же с самодовольной ухмылкой добавил:       - Не веришь мне, Зорин?... Посмотри на меня, разве я хоть чем-то напоминаю больного?       И тут меня понесло.       - Напоминаешь! – зарычал я так, что бабушка, дремавшая на соседней лавочке, вздрогнула и перекрестилась. – Ты и есть больной, мудак, сука, фрик, гадзина, джевок, курво! Только больному на всю голову могла показаться реальной такая идея! Неужели ты хотя бы минуту думал… воображал себе… что я могу согласиться?.. За кого ты меня принимаешь, пся крев?..       - За кого? - он вдруг придвинулся ко мне вплотную так, что я ощутил на своем лице его прохладное и словно бы отдающее болотом дыхание. – За потрясающего красивого парня и причем неглупого, который понимает, в каком положении он находится и будет искать способы не сгнить заживо и не отдать свои красоту червям.       Я закрыл глаза, чувствуя новый приступ тошноты и удушья. Всего каких-то пару месяцев назад я бы по стенке его размазал за такие слова. А сейчас… блин, сейчас я был способен разве что котенка придушить, и мне только и оставалось, как Финисту Ясному Соколу из старой детской сказки горько стонать вполголоса: «Эх, силушка моя, где ты?»       - Послухай, цо я тя промовлю, шановный, - каждое слово давалось мне с неимоверным трудом, и в каждое я старался вложить всю свою ненависть, весь свой яд, все то, что я чувствовал к этому низкому и мерзкому… у меня язык не поворачивался назвать его человеком. – Липше я дзесять раз одам свою вроду робакам, нич тяби.       Если мой собеседник и не совсем понял мой польский, то мой горящий дикой ненавистью сумасшедший взгляд он понял очень хорошо. Наступила пауза, которая, казалось, длилась бесконечно. Пошел дождь, и мои длинные волосы моментально стали влажными. С моим кашлем мне ни в коем случае нельзя было намокнуть, но подняться и уйти у меня не было сил. Сидящий рядом со мной на скамейке мужчина тоже не двигался с места - сейчас он, как никогда, напоминал собой большого черного зверя, стерегущего у норы свою добычу. Наконец, он извлек из кармана брюк пачку сигарет и, не глядя на меня, чиркнул зажигалкой.       - Такой безумно упрямый и такой гордый. И такой безбожно красивый, - он говорил тихо, словно обращаясь к самому себе, и от этого то, что он говорил, казалось еще более зловещим. – Знаешь, Зорин, моего влияния и моих сил вполне хватит на то, чтобы увести тебя, не спрашивая твоего согласия. Но это скучно. Я решил дать тебе шанс – выбрать самому. И что ты выберешь, нелепую и уродливую смерть в занюханной квартирке рядом с нищим идиотом-любовником, или жизнь, достойную тебя, зависит теперь только от тебя самого. Решать тебе, прекрасный пОляк.       - Считай, что я решил! – сдерживая кашель, я рывком поднялся со скамейки. - Я все решил, мистер славетный чародей. Пусть будут черви – они мне как-то ближе к сердцу.       Резко развернувшись и едва удержав равновесие, я, пошатываясь, пошел к подъезду. Вслед мне послышался негромкий смех, напоминающий собачье фырканье и такой же негромкий, вкрадчиво-садистический голос:       - Я подожду, мистер Зорин. Мне в принципе спешить некуда. Посмотрим, что ты запоешь, когда вместе с кашлем начнешь выплевывать свои внутренности по кускам, а к этому все идет. Я подожду, мой прекрасный пОляк.       - Цо би здохни, курво! - в сердцах выпалил я, захлопнув за собой дверь подъезда.       А он все смеялся мне вслед – ОН НАДО МНОЙ СМЕЯЛСЯЯЯЯЯ!!!!.. О, если вдруг случится такое чудо, и я вдруг останусь в живых, я даже не представляю, что сделаю с тобой, нелюдь, паскудное отродье!..       Я ввалился в квартиру и тут же сполз по стеночке на пол. Хорошо, что моего любимого не было дома и только Бля скулила и, преданно заглядывая мне в глаза, терлась о мои колени. Потом я долго стоял под холодным душем: из-за постоянных кровотечений мне нельзя было мыться горячей водой, и это было настоящим мучением, поскольку я вообще не выносил холода. Но тут я стоял под струями ледяной воды не менее полчаса - я чувствовал себя грязным, словно меня поцеловал древний дух слизких гнилых болот.       - Родной, ты что? – я не заметил Германа, который, вернувшись домой, в поисках меня заглянул в ванну. – Что ты творишь?.. Ты же уже весь синий!.. Немедленно вылезай!       Не слушая моих возражений, он выключил воду и накинул на мои еще более потемневшие от воды черные волосы огромное белое полотенце. Голова у меня кружилась – я сделал попытку вылезти из ванной, и тут же практически рухнул в его объятия. Всем телом я тут же ощутил его твердый стояк, но мы оба сделали вид, что ничего нет.       Он отвел меня в спальню, мужественно уложил в постель, а потом так же, будто бы ни в чем не бывало, удалился в ванную.       Я закрыл глаза, меня и самого потрясывало от возбуждения. Вот же гадство… С этим нужно было что-то делать, иначе мы оба рисковали в скором времени свихнуться. Среди ночи, когда желание уж совсем подпирало меня и становилось невыносимым, я писал стихи – писал и, прокравшись на кухню, к постели Германа, оставлял листы из блокнота ему на подушке. Находил ли он их потом утром?.. Он ни разу мне ничего об этом не говорил. Я видел, что он пьет какие-то таблетки. Успокоительное?.. Бозе всемагаси… Я не хочу тебя мучить, мое слонечко… Ну что я за мудак такой, если не могу ничего сделать, не могу отыскать верного решения?..       Однако решение вскоре нашел сам Герман.       ГЕРМАН.       Наши дни были расписаны до минуты: подъем, приготовление отваров, утренний чай, впихивание в Сашу все, что можно было впихнуть, а этого было до невозможности мало, так как он все регулярно относил «фаянсовому другу» в туалете: Ихтиандр просто уже не помещался - так разжирел. Прогулка, пока солнце не набрало силу, или просто с утра: Бля же нужно выгулять? Саша присоединялся к нам – и мне было непередаваемо хорошо в такие моменты…Мы были вместе. Как раз то, что я желал всей душой и сердцем. Потом приходила Катя, а я убегал в универ. И все пары сидел как на иголках, прислушиваясь к своему донельзя развитому в последнее время внутреннему чутью, которое могло подсказать, что не так с моим любимым. Это чутье иногда буквально спасало: резкая резь в области солнечного сплетения давала мне сигнал – что-то не так, и я срывался даже с середины пары. Как правило, это был обморок. Были еще обожженные руки, когда он схватился за крышку кастрюли без прихватки, лежащую на включенной конфорке, разбитые в кровь кулаки, когда какое-то мое неосторожное слово, сказанное ранее, наконец, получало развитие в дальнейшей вспышке гнева, о которой мне ничего потом не говорилось. Почему я считал, что именно Я был причиной гнева? Да потому что мне в последнее время казалось, что в этом мире его уже больше никто и ничто не волнует. Кроме меня. И это давало мне еще больше уверенности в том, что я все делаю правильно, и воплощение моего плана в жизнь будет все же принято потом… Пусть и не на ура, но и не убийством.       Еще одна вещь мне давала надежду на то, что... маленький все же не выгонит меня после всего… С какого-то момента я снова стал находить на своей подушке листки с написанными стихами…       Расставлены все точки,       открытый лишь финал.       Теперь я знаю точно -       мой не окончен бал.       И наша жизнь - в зените,       и далеко закат.       Разорванные нити       лишь надо вновь связать.       И ты, мой милый рыцарь,       со мной плечо к плечу.       Пусть сдохнут кровопийцы,       и кукиш - палачу.       Как сложно жить среди людей,       как сложно просто жить.       Я иногда, как дикий зверь,       готов на солнце выть.       Готов рвать ваши вены в кровь,       царапаться, кусать...       Ну, что ж творите вы с Землей,       вы, люди, вашу мать?       Погаснет и зажжется вновь       над миром солнце пусть.       Мой Бог единственный - Любовь,       я лишь ему молюсь.       При этом Саша вел себя так, как будто они туда падали с неба, а писал их, наверное, какой-то чокнутый ангел, не иначе. Ну, а я просто делал вид, что так и должно быть, но вечером приносил ему цветы. Маленькие букетики ландышей или фиалок. Которые он принимал...       Если я не срывался с лекций, то после пар пробегался до его факультета, где мрачный как туча Васнецов совал мне тетради каких-то студентов с лекциями по Сашиным предметам. С ним у нас тоже был вооруженный до зубов нейтралитет. Но более тяжелый и грязный. Словно мы – два сообщника. В принципе, так оно и было. После своего избиения, он появился в универе спустя неделю и вызвал меня к себе через Гора. Я не ждал ничего хорошо, и был просто ошарашен, когда Васнецов каким-то замогильным голосом сообщил мне, что будет предоставлять для Саши лекции, если он будет пропускать занятия. Единственно, Саша не должен знать, что эти лекции предоставляет он. Я подумал – и согласился. На факультете маленького трудно найти того, кто будет вести нормальные конспекты. Это редкость. И что этот студент поделится со мной ими – гарантий не было никаких. Так что я согласился. И приносил эти лекции Саше, не уточняя, откуда они. Вот и все.       По дороге домой я звонил любимому, уточняя, что еще докупить, опосредованно выясняя, как он себя чувствует. Если был в магазине, значит – более, менее. Если нет, значит все не очень хорошо. Точнее – хреново.       Закупая все, что нужно с кредитки крестной, про которую я Саше ничего не сказал, благо, что у меня было его разрешение на то, что я МОГУ тратить свои деньги на него, я бежал домой, чтобы приготовить поесть Саше, Бля и себе. А вечером, перед капельницами – погулять. С ним. Моим любимым... Ну, и с Бля, куда ж деваться?       Иногда ему было настолько больно, что выйти он не мог, и тогда мы были с Бля в одиночестве. Умная псинка словно понимала, почему мы лишь вдвоем, уныло перебирая лапками, она плелась, не поднимая морды от земли.       Вчера я оставил Сашу на лавочке перед подъездом, не ожидая ничего плохого, но когда вернулся, то понял две вещи. Первая: если я ничего не предприму – мы расстанемся. Не потому, что он так уж этого хочет, а потому что произошло что-то такое, что он будет вынужден это сделать. Почему я так решил? Да снова этот самый фиг, который все знает. И вторая: если мы будем вместе, то со всеми тайнами пора кончать. Я расскажу ему об угрозах в свой адрес и потребую выложить, почему у моего любимого такой подавленный и затравленный вид.       И вот теперь я поднялся в этот хороший пасмурный субботний день с твердой убежденностью в том, что нужный день настал.       АЛЕКС.       В последнее время я сознание терял довольно часто и практически внезапно: бывало, стою, все в порядке, а уже через мгновение – бух! И готово. Так было и в этот раз. Герман готовил ужин на кухне. Я стоял у окна, глядя как над городом бушует первая в этом году весенняя гроза. Я всегда любил грозу, но всегда чувствовал во время нее что-то, похожее на легкий дискомфорт. Словно она напоминала мне о чем-то. Напоминала мне то-то, что я тщательно желал забыть. Вот и сейчас. Мой друг что-то напевал на кухне. Его низкий бархатистый баритон, сливаясь с аккордами грома и шумом дождя, был похож на магический заговор.       Я закрыл глаза, невольно отдаваясь внезапно нахлынувшему странному чувству. Чувству? Чувству… Где-то рядом ударила молния, и от оглушительного раската вздрогнули стены. Боже…господи, что за черт?..       Перед глазами, словно выпавшая стекляшка калейдоскопа встала картинка. Прошлое?.. Будущее?.. Отчаянный бред умирающего?..       Я как будто бы воочию вижу перед собой Германа … да-да, это именно он, только старше, выше, суровее. Длинные светлые волосы, струящиеся по плечам, и такая же длинная в пол белоснежная одежда. Он смотрит на меня, и глаза его напоминают черные колодцы непереносимой боли.       - Родной, неужели ты не доверяешь своему чувству ? – я протягиваю к нему руку, но он отшатывается, уклоняется от моего прикосновения, не грубо, но решительно.       - Чувству? - его голос дрожит от боли, вибрирует и рассыпается битым стеклом ярости и отчаяния. – Что ты называешь чувством, Неистовый? Я предоставил тебе право выбора, и ты им воспользовался. Ну, а то, что ты выбрал не меня… Что ж, значит, я тебя не достоин. Значит, так тому и быть.       - Нет! Проклятие! – я захлебываюсь своим отчаянием, словно кровью. – Это неправда!... Как…как ты можешь верить в это?.. Как ты можешь не верить мне?       Он смотрит на меня на этот раз просто устало – усталость и отрешенность – вот и все, что я могу прочесть сейчас в его аметистовых глазах.       - Я верю тебе, Неистовый, - голос его звучит ужасающе спокойно, так спокойно, словно он читает надпись на моем надгробном памятнике, - я верю тебе, родной. Но я не могу не верить собственным глазам. Прости.       Он разворачивается и уходит. Идет медленно, и длинная белая одежда тихонько колышется в такт его шагам. Холодное белое облако, уплывающее прочь от этой грешной земли.       - Нет! Пожалуйста, родной! Выслушай меня… Я прошу тебя – только выслушай…       Дверь захлопывается за его спиной, словно громовой раскат…       - НЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!!!!!!!!!!!!       Дикая боль раздирает мне грудь – захлебываясь кашлем, я падаю на пол…       - Нет… родной… нет, пожалуйста… дай мне шанс…       - Тихо, тихо, маленький… Я здесь.. Ну, что ты?... Я рядом с тобой и всегда буду рядом, что бы не случилось.       Я открываю глаза – лицо Германа, его глаза, такие лучистые, такие родные, может быть, чуточку напряженные и встревоженные совсем рядом. И что за чертовщину я сейчас видел? Что за бред? Видно, к вечеру у меня снова поднимается жар… Эх, не нужно мне было так долго сидеть под холодным дождем.       - Родной, - я тянусь к нему, словно лоза за солнечным светом и внезапно замираю, увидев в его руке шприц. И не просто шприц – рука моего друга выше локтя перетянута жгутом, а сам шприц наполнен… Что это? Неужели кровь?..       Я, словно завороженный, смотрю на то, как густая темная жидкость медленно покидает прозрачное нутро шприца, исчезая в вене моего любимого… И только потом замечаю точно такой же жгут, наложенный на мою руку. Твою мать!........... Что за хрень здесь происходит?.. Хотя… Я ПОНИМАЮ…       ГЕРМАН.       Весь день прошел по одной, уже накатанной колее. На подушке лежал листик с таким стихотворением, что я едва сумел удержать себя в руках и не кинуться к нему с мольбами и просьбами объяснить мне, что же все-таки произошло.       Пустой зеркальный лабиринт,       раскрылись и закрылись двери.       За поворотом - вновь тупик.       Родной! Прости!.. Ты мне не веришь.       Звенят и душат зеркала,       и пьют, и жрут мое дыханье.       На пальцах - раны от стекла.       Я ранен?.. Да, смертельно ранен.       И душит боль, и давит грудь,       и не найти уже мне двери.       Как мне тебя, родной, вернуть?       Как сделать так, что бы ты поверил?       Но терпение было моей главной чертой. Точнее я так думал. Саша был едва ли не единственным человеком, который мог довести меня до белого каления. Единственно, что я изменил – вышел с утра в магазин и купил букет орхидей. Не ландыши, но он их тоже любил. Они были красивого, аметистового цвета…       Целый день я словно коршун высматривал удобный момент. Это было просто невероятно подло ждать, когда любимый человек потеряет сознание, но я именно этого и ждал. Напряженно, хотя изо всех сил старался убрать напряжение: Саша чувствовал меня не хуже, а то получше, чем чувствовал его я. Мы практически весь день кружили друг вокруг друга: я – ожидая подходящий момент для реализации своего плана, а он – видимо подыскивая момент, чтобы спросить, а что со мной происходит... Или боясь, что Я спрошу, а что вчера произошло?... И потому, как это водится, нужный момент настал совершенно внезапно: я мыл посуду, когда услышал в комнате характерный шум – Саша все-таки упал в обморок, и деловито-тревожный лай Бля…       Если честно, в этот момент я словно к полу прирос. Руки начали трястись от волнения, что я что-то не так сделаю и наврежу ему... Что я не успею, и он очнется раньше… Господи, спаси и сохрани!... Но, глаза боятся – руки делают. Четко, как я не раз тренировал, я наложил жгут на его руку, и осторожно ввел иглу... Ненавижу иглы... Меня замутило, но я продолжал забирать в шприц его кровь. Еще мгновение – и я согнул его руку, зажимая прокол, уже затягивая жгут на себе. Теперь самое сложное: осторожно, как над пропастью, стараясь не ошибиться и попасть себе четко в вену, я ввел иглу шприца уже себе…       - Что ты делаешь? – его хриплый голос едва не заставил меня дернуться, что, в общем-то, не хотелось. В шприце осталось два кубика – не больше, поэтому их я вколол уже не обращая внимания, медленно или быстро вводил, вытащил иглу и зажал прокол ваткой.       - Ничего. Ввел себе твою кровь. У нас одна группа и резус, не волнуйся, - улыбнулся я ему, осторожно отступая от пока непонимающего ничего Саши, - Ты лежи, родной, а то плохо опять будет…       - ЧТО ты сделал? – его голос упал до еле слышного шепота, что по шкале его эмоций означало не просто гнев. Всепоглощающую и неудержимую ярость. Бешенство.       Когда я такое видел? Да, пожалуй, никогда. Очень близко был случай, когда он мне доказывал, что геи – люди второго сорта. Для других людей… А это – что-то новое. И страшное. Мне показалось, что по его коже начали проскакивать искры... Ага, у меня глюк. На почве стресса. Я попятился к кухне – и опоздал. Он только лежал на стареньком диванчике, не имея сил поднять голову – и в следующий миг я едва успел отдернуть голову от прямого удара в лицо. Драться с ним у меня не было желания, но он нападал, не давая мне выбора. Тесня меня в кухню, он совершенно молча наносил удары в корпус, голову, целился даже в пах… Я также молча блокировал. Вообще-то он должен был выдохнуться в любую минуту, но на это, после того, как он только что подорвался, я не особо рассчитывал. Очутившись в углу между диваном и окном, я поднырнул под его руку и прижал его грудью к стене, заломив руку за спину. Так действуют менты на захвате, еще и фиксируя при этом голову, чтобы у злоумышленника не было возможности долбануть затылком в зубы. Вот только в моих руках – не злоумышленник, и продолжая прижимать Сашу к стене всем телом, я сдвинул руку, заголяя его шейку... И впился поцелуем в нежную кожу... Родной... Пожалуйста, не отталкивай меня... Прошу…       Я целую его... Нежно скольжу губами, ныряя другой рукой ему под майку, поглаживая напряженные мышцы живота, нежную кожу под ремнем пояса домашних штанов... БОЖЕ!.. Невероятно…Крышу срывает на раз…Родной, любимый, счастье мое... Теперь мы вместе, не отталкивай меня…Теперь ты веришь? Я люблю тебя... Люблю…       АЛЕКС-ГЕРМАН       А….Что же ты наделал, идиот? Зачем? Как ты мог?... Разве я позволял тебе умирать вместе со мной? Ты просто не знаешь, что я сейчас с тобой сделаю! Я тебя сам…сам убью... Убью. И выброшусь с балкона.       Оттеснив его на кухню, я пытаюсь добраться до его горла.. Это даже не ярость, а горячее, злое отчаяние, которое ослепляет, не оставляя никакой надежды.. .       Но Герман оказывается проворнее, он делает захват сзади и толкает меня лицом к стене... Твою мать...       - Отпусти! - рычу я, неловко барахтаясь в его руках, пытаясь вырваться. - Отпусти сейчас же... иначе я... тебя.......       Вместо ответа щеки моей касается его горячее дыхание и такие же горячие губы, словно ветер скользят по моей шее.       - Пожалуйста, родной....       Его шепот обжигает... Его руки ослабляют хватку, но тут же, не давая мне опомниться, тянут ремень на моих джинсах... Боже... я хочу его оттолкнуть, но руки не слушаются....мои руки вместо этого лихорадочно тянутся к нему... пульсирующему жару его бедер..       - Что ты делаешь? - шепчу я ему в губы, яростно сдирая с него джинсы.       - То же, что и ты, родной, - шепчет он мне в ответ.       Ах ты ж, холера! Я тебя сейчас....       Г…..Я просто ЧУВСТВУЮ от него волны ярости.. И такого же яростного желания.. От этого трясет все тело, скручивает внутри, словно от боли.. Но боли сладкой, немыслимо нежной.. Как такое может быть? Я и не знаю... да и никто не знает... Он рычит, тянется, срывает с меня домашние брюки, а я только прижимаюсь теснее, позволяя ему все… И позволю абсолютно все. любимый мой... Маленький... Его гнев почему-то лишь усиливает мою страсть, и я понимаю, что сегодня вполне возможно, мы убьем друг друга... Если ничего вдруг не произойдет... Сверхъестественного, желательно...       Раздеваю его, спихиваю ногой его брюки, дрожащие пальцы скользят ниже, обхватывают ствол...Ну, ты ведь хочешь... Ну, пусть только хочешь... Пожалуйста...       - Что ты делаешь? - шипит он яростно, сдергивая с меня штаны окончательно... Что делаю? А не видно?       - Что и ты...Я люблю тебя... И хочу...Пожалуйста...       А…Чеееееееерт! Его горячие сильные пальцы обхватывают мой член, и я........меня словно жаром заливает... В крови разливается что-то горячее... сродни подогретому на огне отчаяния яду... Ты обещал, что никогда не обманешь меня и не предашь.. А как мне расценивать вот то, что ты сделал сейчас, пожелав умереть со мной? Предательство? Или высшая форма самоотречения?... И что мне сделать сейчас с тобой, мой любимый? Убить? Или изнасиловать? Впрочем - какое же это насилие...       Его глаза рядом с моими глазами горят такой страстью, которой я никогда еще у него не видел... И эта страсть - точное отражение моей страсти... Со стоном, более напоминающем рычание, я толкаю его спиной к стене и впиваюсь зубами в его беззащитное горло... Он запрокидывает голову, открываясь мне... тяжело дышит... Чего он ждет? Что я воткну в него нож? Или ...что-то другое?... Я терзаю жадными губами его кадык, прикусывая напряженное яблоко, оно дергается под моим поцелуями, словно живое… Боже… Мои руки грубо мнут и тискают его плоть, подбираясь к паху...       - Родной, - словно опомнившись, он вдруг обхватывает рукой мой затылок, тянет меня за волосы и поцелуем, более напоминающем укус, впивается мне в губы… Бляяяяяя... Страсть пронзает, словно нож, до кончиков пальцев... Его вторая рука грубо обхватывает мой член.       - Сделай это, родной, - шепчет он, слизывая со своих губ его или мою кровь, - сделай, или я умру... или убью тебя... или нас обоих...       Г….Он просто рычит... И это по настоящему страшно - и необыкновенно желанно... Я мазохист? Никогда не замечал... Но сейчас я не могу... Я следую своему ПУТИ... все тело словно с цепи сорвалось, прогибаясь под его жадными и безжалостными руками...Раньше он ласкал меня, заботливо останавливаясь на той грани, за которой начинается настоящая боль - но не сегодня... Сейчас, одним мощным толчком швырнув меня на стену, он впивается в горло... И я понимаю, что не могу... Я не остановлюсь и не откажусь от него, даже если убьет... Ну и пусть... Зато вместе... Каким вдруг высшим озарением я понимаю, что меня он не надолго переживет? Я и не знаю... В последнее время так много этих озарений, что я уже им не сопротивляюсь, как и ему... Так что я имею право НА ВСЕ! Все, что он мне даст сегодня...       И я обхватываю его голову, тяну к себе и впиваюсь в его губы... Да, ему сейчас ТОЖЕ больно... Но и это мы разделим на двоих - нашу боль... Наше отчаяние... Нашу надежду, что бы он там о ней не думал... Я не собираюсь умирать... Я не собираюсь отдавать его смерти... Но если он РЕШИТ, что мы готовы для нее - да будет так...       - Давай, - шепчу я, отрываясь от его искусанных губ, - сделай это.. Возьми меня.. Или я убью тебя.. или себя... или мы оба тут умрем...обещаю…       И снова впиваюсь в эти совершенно невозможные губы...       А.... Его поцелуй похож на выстрел...Он словно убивает сейчас в нас что-то...Что? Может быть этот черный, почти животный страх, который не отпускал нас вот уже столько месяцев?       Я обхватываю рукой оба наши члена, переплетая его пальцы со своими....Тяжелые тугие стволы, такие горячие, сильные, требовательные, словно рожденные первобытной стихией........Он стонет, продолжая терзать мои губы... Его рука – точное повторение и продолжение моей руки... Влажные от смазки головки трутся друг о друга...Вены на стволах вздулись и кажется, вот-вот лопнут… Господи...Словно повинуясь моему немому желания, мой друг забрасывает свою левую ногу высоко на мое бедро. Это приглашение, родной?... Я смотрю в его пьяные от страсти глаза. Да, это приглашение… Моя рука тут же ныряет между его бедер и касается напряженно подрагивающего ануса... Блин…Мой палец с трудом пытается преодолеть сопротивление тугих, отвыкших от ласки мышц... Сколько у нас не было секса?... Целую вечность… И сейчас ему больно, реально больно...Но смазки или чего-то подобного уже давно нет в этом доме. Ну, и к черту!..       - К черту,- тихонько шепчет мне в губы мой друг, который еще совсем недавно вырвал меня из лап смерти, и сегодня согласен умереть вместе со мной. - Давай любимый!       И приподняв бедра мне навстречу, приставляет мою головку к своим плотно сомкнутым, но таким жаждущим ножнам…Этого не выдержит даже святой! Я громко всхлипываю, впиваюсь губами в нежную ямочку на его шее и делаю резкий толчок..........       Г….БОЖЕ!!! Родной... я таю в твоих безжалостных руках... Но это самые желанные объятия для меня во Вселенной.. Только он, только с ним.. Жить и умирать… Любить и мечтать… Или сверкать двойной звездой где-то во Вселенной.. Для кого-то... Для таких же сумасшедших... таких же бешенных...ПУСТЬ!!.. Целуемся... любим... ТОЛЬКО так.. Я вдруг понимаю, и это ОТКРОВЕНИЕ, что он любит меня... не просто хочет, а ЛЮБИТ, и дикая эйфория и восторг наполняет мою душу... ДА!!! БОЖЕ!!! Да, мой родной… Бери меня... я твой... и всегда им был... ВСЕГДА... Ты сжимаешь наши члены... Прижимаешь их друг к другу, и ВЗРЫВ прокатывается между нашими телами!!!.. Боже... БОЖЕ!!! И я закидываю ногу ему на талию... Что, родной? Не ждал? Ты - МОЙ...Даже сейчас… ВСЕГДА!!... Чувствую его палец в себе... да, тесно... да, порвешь... ДА!!! Я ЗНАЮ!! но, если ты меня не возьмешь я умру у твоих ног... Ты к этому готов? правильно - не готов... И какая-то неведомая сила волной прокатывается по моему телу, вынося меня за его пределы... Я - все вокруг нас... Так БЫВАЕТ???.. У других нет, а у нас бывает!...       - К черту все!! - не могу, хриплю ему на ухо... Еще кинется смазку искать...       - БЕРИ МЕНЯ!!! - и, слава Богу, он не выдерживает...       Резкий толчок... БОЖЕ!!!! Меня словно простреливает, убивая во мне меня прежнего... Все... Теперь - все другое, родной.. ТОЛЬКО ТАК!!!!       А........ И снова - выстрел - звук наших стонов, когда я вхожу в его тело...Нет не вхожу – врываюсь... Так ветер врывается в лесную чащу, ломая ветви и наклоняя стволы... Чувствую всем телом, как содрогается от толчка его тело... Но тут же раскрывается, словно бутон мне навстречу...толчок... еще толчок... и тугие мышцы внутри него ослабляют хватку, впуская меня... и мне уже не нужно прилагать усилие для того, чтобы пробиться к его жемчужине, источнику страсти, сладкому бугорку, который меня сводит с ума... Я крепко стискиваю его ягодицы, слегка изменяя угол и попадаю точно по простате...       ОХХХХХХХХ... моя головка бьет ее грубо, словно вколачивая гвозди, но уже через секунду, скользит нежно, тягуче, ласкающе… Да, этот контраст может заставить душу улететь к ангелам...       Герман, откинувшись на стену и запрокинув голову, сладко стонет.. Он уже не здесь, в то же время его глаза, мутные от страсти, продолжают ловить мой сумасшедший взгляд...       - Да, любимый,- шепчет он, вскидывая бедра мне навстречу при каждом моем ударе. - Да. Родной...пожалуйста...       Я всхлипываю и целую его в подбородок…Внутри него становится все горячее. И влажно... господи... я порвал его? Но это уже не важно...Вряд ли он сейчас чувствует боль... Я обнимаю его за талию, я дышу ему в лицо.. Мои волосы бьют его по плечам по лицу при каждом моем движении. Боже мой... да, за это легко можно отдать жизнь...       - Я хочу, что бы твоя болью стала мое болью! - внезапно остановившись, я целую его в горячие кровоточащие губы. - Я хочу.........       Резко покинув его тело, я разворачиваюсь к нему спиной...       Г…ВХОДИШЬ!! И я не кричу... К чему?? Все понятно... все ПРАВИЛЬНО! и я подаюсь к нему... Больно.. так больно... Но я лишь всхлипываю - и слезы выступают на веках... Но это так неважно...Рывок...Снова и снова... Расслабляюсь как могу, но этого мало... Ну и пусть. Для того, кто готов убить любимого и умереть сам - это мелочи... Я люблю тебя... ЛЮБЛЮ!!!. Подаюсь на него... толкаюсь... вбираю в себя... Ведь тело все еще помнит... Для души вообще времени просто нет - она плачет от любви... Дух склонил гордую выю перед этой всепоглощающей любовью... ТАК ЧЕГО мелочиться??..И я толкаюсь на него... И сердце мое , кажется, бьется в такт толчкам... Мягкие поцелуи крови ласкают мои бедра, но это так возбуждает... Так ПРАВИЛЬНО... Да, это глубже обряда... Сильнее страсти... Ярче звезд... ТЫ МОЙ!!       Не понимаю, как это происходит, но я словно обхватываю его собой... Я чувствую себя ВЕЗДЕ!!. Даже там, где быть не должен – внутри него... Я ощущаю биение его сердца... Я его ВИЖУ! Я вижу пораженные болезнью легкие... Вскипающую кровь... Я словно ТЯНУСЬ к этому... Словно касаюсь пальцами - крыльями... Крыльями сотни невесть откуда взявшихся бабочек...       Моя боль отступает.. Но.. Это же МОЙ возлюбленный?..       - Я хочу разделить твою боль, - шепчет он, останавливаясь, и отступает... Покидает меня. Боже!!! Боль - и наслаждение...И разворачивается ко мне спиной, слегка прогибаясь.. Ты хочешь, чтобы я взял тебя.. Может это и к лучшему...       Бабочки.. Невесть откуда взявшаяся волна, которая словно окутывает меня.. Откуда все это?? Почему так знакомо?? И эта странная убежденность, что все будет хорошо?....       Обхватываю его бедра, падаю на колени - и впиваюсь в эту сладкую плоть.. Язык скользит и ласкает... Он стонет и выгибается... А дикая волна энергии... сошедших с ума золотых бабочек, накрывает нас... врывается в него... Расправляет и разбивает холод омертвевших тканей легких... БОЖЕ!!! я не выдерживаю. Поднимаюсь - и вбиваюсь в его... ДА!!! ПРОСТИ МЕНЯ!! Но ты мой... И всегда им был.. Я ЗНАЮ!!...       А......... Я чувствую его горячие, подрагивающие от нежности руки на своих бедрах... Я ожидаю боли, но вместо нее... Боже… его горячий умопомрачительный язык касается моей плоти... словно бабочка.... Бабочка??.. Я прикрываю глаза, откинувшись, назад, отдаваясь лихорадочному ритму его губ... Я не знаю, что это, сон наяву или просто галюны, но я вижу сотни... нет, тысячи золотых бабочек над нашими головами... А через мгновение эти бабочки превращаются в огненные искры, а искры - в сполохи.. боже. я закрываю глаза, но все равно продолжаю их видеть.. извивающиеся огненные змеи скользят по нашей коже............Это не больно, только от их прикосновения все внутри словно превращается в проводник высокого напряжения. Божееее….       Мой друг поднимается с колен... Я чувствую затылком его горячее, словно полуденный ветер, дыхание. Резкий толчок, всхлип и его плоть, ворвавшись в меня, пронзает меня, точно меч, заполняет мое тело... Ее так много, что кажется, она касается моего сердца... Или это не сердце, а моя простата, в которой сейчас бьется мой пульс?       Я со стоном откидываюсь ему на грудь и, закинув назад руки, обнимаю его за шею...Мы слиты воедино словно два вихря, две волны, две вселенные…       Двойная звезда... Да, это так.       Со стонами, замирая от наслаждения, я принимаю его - его страсть, его нежность, его отчаяние и его надежду... И мне не больно, нет. Я только чувствую все возрастающую волну энергии, которая, возникнув где-то в районе солнечного сплетения, вдруг вырывается наружу и словно заполняет собой комнату. ДА, родной!!!!       Г…БОЖЕ!!!! Любимый мой!!! Мое СОЛНЦЕ!! Мой немыслимый, сиреневый закат... Откуда ЭТО?? Я не знаю... мне не до этого... Я просто В НЕМ!!!! А значит, в этой Вселенной нет никого более любящего и любимого... Боже, спасибо тебе... Ты все же откликнулся на мой извечный призыв... Мою извечную просьбу... просьбу о любви...Он подается на меня, насаживается резко навстречу, и моя набухшая головка бьет по его простате... Снова и снова... Я задыхаюсь... Меня здесь нет - и я везде... Я бьюсь в него, словно в мой потерянный рай... Понимаешь?? Я не завоевываю и не отбираю чужое... ТЫ МОЙ!! Моя страсть, словно золотисто-синий вихрь огненных бабочек сметает все на своем пути, оборачивает нас и словно заключает в кокон, через стенки которого я смутно вижу очертания предметов обстановки... Но все мое существо сейчас сконцентрировано на нем... Моем желанном... Моем любимом... Моем бесконечно долгожданном мальчике... МАЛЕНЬКОМ!... Я вбиваюсь в него снова и снова, забирая его разум и волю, и отдавая ему СВОИ!!! БЕРИ!!! И отдай МНЕ!! я же твой... ВСЕГДА им был!! Не отказывайся от меня... Не предавай!!.. Я слышу, что кричу, вбиваясь в это желанное, податливое тело... Ладони крепко охватывают такие на удивление крепкие бедра - и я вбиваюсь... Резко и сильно... До упора... До самой души...       ДА!!... Он ласково и неистово сжимает меня в себе... кровь течет по моим бедрам из моего разорванного ануса, но это лишь добавляет остроты и наслаждения, и мы бьемся навстречу друг другу... снова и снова...       А........ Сквозь затуманенные страстью глаза я словно вижу перед собой странные туманные картинки... Чужие звезды, синее солнце, покрытые сиреневым туманом вершины гор… И мы - высоко в горах, на открытой ветрам смотровой площадке… Наши длинные волосы развиваются на ветру и сами становясь ветром... Наши белоснежные одежды, подхваченные движением воздуха, напоминают паруса... Мой любимый... Какое -то непривычное по звучанию, но такое родное имя вместе с поцелуем слетает с моих губ... Родной...       - Родной, - голос Германа, прорвавшись сквозь марево, соединяет две реальности между собой, точно так же, как его великолепный, горячий и сильный член внутри меня соединяет оба наши тела...       Я с криком сжимаю его изнутри своим изнывающими от страсти мышцами... наслаждение становится просто невыносимым... Сполохи взрывают комнату... и закат за окнами, кажется тоже взрывается.... только не золотым, а багровым… с кровавыми прожилками... Боже... Это конец света наступил, или его начало?       Наши движения все неистовее и лихорадочнее, толчки все сильнее и стремительнее... Вспышка за вспышкой, волна за волной... И я снова вижу синее солнце над головой и хрустальный город со стальными шпилями, и флаги на башнях... Фиолетовое с золотом.... Что это, родной?? Неужели мы умираем?... Нет, улетаем..       Г…Я врываюсь в него... Я беру его жадно... и нежно... Мое невыразимое сокровище... МОЙ МАЛЕНЬКИЙ!! Я шепчу ему что-то - и сам не понимаю языка... Я схожу с ума? И пусть... Мы и должны быть такими... Бешеная парочка... НЕИСТОВЫЕ! Завистливый шепот вслед, и горячие взгляды на невероятно красивого мужчину рядом со мной...МОЙ!! Ты все равно везде только МОЙ!!.. Кричу!!! Врываюсь в тебя... Хочу забрать целиком!! Никто и никогда не отберет тебя у меня! Ни болезнь, ни время, ни чужая похоть... И перед глазами черные грязевые озера глаз парня из церкви... И склизкий, мерзкий шепот: "Он будет моим... Что бы не случилось... Я везде вас найду, куда бы вы не скрылись.... Он все равно будет моим.." И я кричу!!! Содрогаюсь!! Он так обхватывает мой ствол, что мне кажется, я умру, выплескиваясь в эту невероятно жаркую и желанную глубину... Чтобы воскреснуть в его родных и любимых объятиях...       - Родной!!!! - я кричу.. И крик, словно мягкими ладонями поглощается моим любимым... И я кончаю... Бурно... Сильно... НЕИСТОВО...       И только странная неспокойная мысль бьется где-то в районе души, когда мое тело погружается в пучину дикого, всепоглощающего оргазма...А кто же у нас Неистовый???...И я уплываю...       А...... Взрыв сотрясает наши тела, отзываясь таким же ярким , словно рождение сверхновой, взрывом за окнами. Что это? Солнце рухнуло на землю? Ну и пусть... Блаженно улыбаясь и глотая слезы наслаждения, я чувствую в себе его обжигающее семя и кончаю.... Господи... Где-то далеко, по ту сторону заката мы стоим на балконе нашей спальни и сиреневые сумерки обнимают наши обнаженные тела... Так было, родной, и так будет.       Обернувшись к нему, я ловлю в объятие его полубесчувственное тело, и, прижав к груди, покрываю жадными поцелуями его мокрое от слез лицо... Мой любимый...Мой свет... Да, именно Свет... Для меня.       Тот, кто зажег для меня рассвет, подарив мне новую жизнь…       - Любимый, - шепчу я, перебирая губами его влажные волосы.       А он улыбается и, не открывая глаз, что-то отвечает мне на незнакомом языке. Что ж, если он сошел с ума, то это и мое сумасшествие тоже... Я крепко прижимаю его к груди и смотрю, как за окнами полыхает зарево. По-видимому, солнце все же рухнуло на землю.       - Ну и черт с ним, - целуя меня в грудь, пьяно улыбается Герман.       Ты читаешь мои мысли, родной?       ГЕРМАН.       Мы стоим на балконе, закутанные в удивительно мягкое одеяло, которое я, не выдержав, как-то все же купил Саше вместо старого, пропахшего нафталином пледа, в который он кутался, когда озноб ломал его тело, и смотрим на удивительный рассвет. Только он не на востоке, а на северо-западе. И времени – едва сумерки опустились. Что там горит, я не знаю, но сейчас мне так хорошо, как не было никогда. Даже когда мы были с ним вместе и осторожно нащупывали совместную дорогу в будущее. Теперь эта дорога у нас была, мы сами ее проложили – и собирались идти. Даже если она была в никуда… Как странно, только близкое дыхание смерти подарило нам будущее. Никогда больше не буду смеяться над нелепейшими, на мой взгляд, высказываниями классиков: а вдруг там тоже есть какое-то рациональное зерно!...       Я обнимаю самого дорогого мне человека – и чувствую, что смерти нет. Как там говорится? Смерти нет, пока мы живы. Когда она придет – нас уже не будет…       И словно праздничным салютом где-то далеко взорвалась ночь…Возможно кому-то сейчас плохо и кто-то погиб. Но вот такой парадокс в этом мире и существует – на нем этот мир и держится.       Но что-то необъяснимое вдруг холодом потянуло по телу. Я еще не услышал звонка, а уже знал, кто звонит.       - Погоди, любимый, - я тихонько касаюсь губ вскинувшегося Саши при первых трелях смарта, - я возьму послушаю, вдруг важное.       И улыбаюсь в эти невероятные, такие любимые глаза. А в следующий миг сердце словно сдавливает клещами непередаваемой ярости и мрака:       - Ты пожалеешь, щенок, что сделал это, - шипит в трубку знакомый-незнакомый голос, - ты кровью захлебнешься. Но прежде ты посмотришь, что я сделаю с этой твоей сладкой дыркой, которую ты так любишь натягивать…       Это настолько мерзко даже для этой живой мертвечины, что я на миг теряюсь, а тварь отключается... Жрец… Мразь… тварь… О, Боже!. Любимый мой…Боль, словно огненным жгутом, опоясывает меня, выбивая дыхание: нет, только НЕ ОН!!       Следующий звонок уже заставляет вздрагивать, но я беру трубку, потому что мне необъяснимо спокойно от этого человека. Я даже не сразу узнаю в напряженный голос своей крестной:       - Герман, у вас пять минут на сборы. Внизу вас будет ждать черный джип. Удачи, родной, береги свою любовь, - и тоже резко отключается.       Тиски вокруг сердца словно разжали, и я снова могу дышать. Оборачиваюсь, чтобы позвать Сашу, но он уже стоит за моей спиной:       - Нам надо уходить? – и в его словах почти нет вопросительной интонации… Все–таки ты – сокровище, любимый мой. Я киваю и улыбаюсь: да, родной, ты все понял.       …Внизу нас ждет джип с такими номерами, что у меня невольно округляются глаза: НИЧЕГО СЕБЕ!! Можно проехать – и никто даже не моргнет в твою сторону, не то что заметит. Дверцы словно по волшебству распахиваются одновременно, и мы споро закидываем скромные баулы – все, что успели запихнуть – и падаем на заднее сиденье. Бля влезла самая первая: чуткая псинка и в квартире сидела строго возле двери, не мешаясь под ногами, понимая, что мы торопимся. И сейчас пулей влетела в незнакомую машину, словно делала так всю жизнь. Водителя мы даже не разглядели, а в темноте, при свете случайного освещения это было вообще не реально. Но зато от него веяло какой-то силой и спокойствием. Как раз то, что нам сейчас было надо. И дружелюбием… Кто бы он ни был, он не причинит нам вреда – вот так примерно я чувствовал его эмоции. И мы успокаиваемся, прижимаемся друг к другу, а я на автомате снова ощупываю лоб своего любимого: температура. Не ниже 39… И вздыхаю. И ладонь Саши тут же находит мою и сжимает. Да, родной, я знаю, мы прорвемся. Не тревожься, я не расстроен. Я просто жду… И молюсь. Это не много, но и не мало…       Мы только успеваем вывернуть на основную магистраль из нашего микрорайона, как навстречу нам промчалась небольшая колонна затемненных полувоенизированных автомобилей, в которых ездят спецподразделения на операции. Даже спрашивать не нужно, по чью душу они поехали: свернули они как раз туда, откуда мы только выбрались.       - Скажите, а что там взорвалось за городом? – вдруг Саша нарушил тишину, заинтересованно поглядывая на зеркальце заднего вида.       Водитель поднял глаза: тепло и ирония.       - Да это загородный дом одного политического деятеля на воздух взлетел, - слово «деятель» он произносит с таким ядом, как будто это его личный враг, не меньше. И называет фамилию.       Саша рядом со мной так вздрагивает, что теперь уже я сжимаю ободряюще его ладонь – и он мне отвечает нежным поглаживанием. Ох, родной…       - И много людей погибло, не знаете? - продолжает расспросы мой любимый.       - Ну… Хозяина и его сына не было там в этот момент, а вот охрана – вся.       И я вижу, как мрачно улыбается мой маленький, разглядывая пролетающий пейзаж за окном…       Что ж, что-то началось…